Если Панталео не был занят в муниципальном секретариате, он ухаживал за огородом, который разбил на клочке земли за домом. Он посадил апельсиновые, лимонные, персиковые, гранатовые, абрикосовые деревья, инжир и миндаль. Фруктовый сад получился таким пышным и многоцветным, что вызывал восхищение всего города. Маленькие Карло и Антонио обожали резвиться между стволами, играть в догонялки; когда один взбирался на ветки, другой подсаживал его снизу. Панталео был счастлив, глядя на эту картину – и на деревья, и на сыновей. Он, можно сказать, любил их одинаково сильно. Впрочем, вся любовь, которой были переполнены его тело и душа, любовь, которую он чувствовал к Аде, своей жене и матери их детей, угасла, когда она оставила его. Нет, не в прямом смысле, на самом деле она никуда не ушла: физически Ада по-прежнему была здесь, лежала в постели ночами и сворачивалась калачиком в кресле днем. Но что-то у нее в голове погасло навсегда после рождения Карло. Роды были тяжелыми – малыш никак не хотел повернуться как надо, – поэтому ее давили, разреза́ли и зашивали. Мучили. В тот день вместе с младенцем из нее будто вырвали и улыбку. Улыбку, которая больше так и не вернулась.
Когда с севера дула трамонтана, Антонио подтыкал матери одеяла, грел муфту у камина и, когда та становилась теплой, бережно натягивал ее на окоченевшие руки. Карло наблюдал из-за дверного косяка, как нежно брат заботится о матери, и испытывал одновременно облегчение и зависть – из-за того, что сам был на такое не способен. Он никогда не мог смириться с такой матерью – сломленной, опустошенной. Он не мог ее не винить. Ему хотелось встряхнуть ее, сбросить с этого проклятого кресла. Сжечь все кресла в доме. Он так и не простил ее, даже когда она решила окончательно сдаться, потому что жизнь стала невыносимым бременем. День за днем оно давило на нее, пока не скрутило в бесформенный кокон с седыми всклокоченными волосами и распухшими лодыжками, испещренными извилистыми венами, словно спутанными шерстяными нитками.
Восполнить нехватку материнской любви Карло помогал, конечно, отец, но больше всех – Антонио. Это он защищал, баловал и обнимал младшего брата каждый день, хотя сам был всего на четыре года старше. Совсем еще ребенок, мальчишка с нежным взглядом, который плакал только по ночам, тихонько, уткнувшись лицом в подушку. Карло слышал его, но никогда не подавал вида.
Карло очистил апельсин и бросил кожуру себе под ноги. Разделил фрукт пополам и протянул половину Антонио. Откусив дольку, Карло вдруг захихикал с набитым ртом.
– Ты чего? – спросил Антонио.
– Представляешь? Сын трезвенника делает вино.
Антонио слегка улыбнулся.
– Ну, может, именно потому ты и решил этим заняться.
– Чтобы отомстить за каждый раз, когда отец запрещал мне пить? – пошутил Карло.
– Нет, просто чтобы доказать, что он ошибался.
– Тогда я сделаю лучшее вино в мире, – сказал Карло, поднимаясь на ноги. – Вино, которое выпил бы даже он. – Он протянул руку Антонио и помог ему встать. – Хочешь сам повести на обратном пути? – спросил он, направляясь к машине.
– Нет-нет, избави Боже, – замахал руками Антонио. – Это не для меня.
Скрепя сердце Анна принялась готовить ко дню рождения Карло каштановый пирог по бабушкиному рецепту, свой любимый кастаньяччо. В последний раз она пекла его в тот день, когда ее Клаудии исполнилось три месяца. Лоренца буквально вырвала у нее обещание насчет кастаньяччо, сгорая от нетерпения впервые отметить день рождения дяди всем вместе. Она так настаивала, что Анна в конце концов сдалась. В этом, подумала она, племянница вся в Агату: та тоже долбила тебя, пока не добивалась своего.
Так что Анна раздобыла, и не без труда, кило каштановой муки, изюм и кедровые орешки. А утром, едва только Карло выскочил из постели – неизвестно куда, черт его дери, он так торопился, даже кофе вместе с ней не выпил, – расчистила кухонный стол, надела фартук, убрала волосы под шелковую косынку и закатала рукава черного платья.
Анна как раз замешивала тесто, когда услышала настойчивый гудок клаксона. Руки были по локоть в липком тесте, но она все равно подошла к двери и распахнула ее:
– Это кто же тут так расшумелся?
Карло стоял прислонившись к машине, скрестив руки на груди и сияя от восторга. Анна молча обошла автомобиль кругом, внимательно его разглядывая, и наконец вынесла вердикт:
– Что ж, цвет мне нравится… А сколько ты за него отвалил, даже знать не хочу.
Но потом все же улыбнулась. Антонио, оставшийся сидеть в машине, заметил, что у Анны мука на подбородке и нижней губе. Ему нестерпимо захотелось взять ее лицо в ладони и стереть муку тысячей мелких влажных поцелуев. И картинка, возникшая в его воображении, вдруг превратилась в явь: Карло склонился к лицу Анны и неспешно, короткими поцелуями слизал муку с ее губ.
– Не терпится попробовать твой пирог… – прошептал он ей на ухо.
– Пойду я, – оборвал их Антонио, резко выскакивая из машины.
– Погоди, я тебя провожу, – немного удивленно сказал Карло.
– Да ладно, тут два шага, – отмахнулся Антонио и, почти бегом удаляясь прочь, бросил: – До вечера.
