В тот день она сама пробежала те несколько метров, что разделяли их дома, и постучалась к тете с дядей. Анна усадила девочку к себе на колени, крепко обняла и пообещала помочь. До этого она несколько раз приходила навестить Агату, но та будто не замечала ее присутствия. Потом Анна махнула рукой. В этом состоянии невестка слишком напоминала ей саму себя после смерти Клаудии. Тогда Анна тоже замкнулась в своем горе, отгородившись от всего мира. Она понимала Агату, но смотреть на эти страдания было выше ее сил.
На следующее утро спозаранку Анна постучала молоточком в дверь Антонио и Агаты. На руках у нее сидел Роберто, а свободной рукой она прижимала к себе томик «Грозового перевала». Антонио открыл дверь, заспанный, в пижаме и с торчащими во все стороны волосами.
– Как она? – спросила Анна.
Он лишь передернул плечами и скривил рот.
– Ясно, – коротко кивнула Анна. – Иди на работу. Я с ней побуду.
Она поднялась на второй этаж и осторожно приоткрыла дверь в спальню, впуская внутрь немного света. Положила книгу на комод и, по-прежнему держа Роберто на руках, раздвинула плотные шторы на окнах. Агата приоткрыла глаза, но тут же зажмурилась, недовольная ярким солнцем. Анна усадила Роберто в кресло, взяла книгу и придвинула стул к кровати.
– Я знаю, что ты не спишь, – сказала она.
Агата не ответила. Тогда Анна пристроила книгу на коленях, открыла на первой странице и принялась читать вслух:
– «Я только что вернулся от своего хозяина – единственного соседа, который будет мне здесь докучать. Место поистине прекрасное! Во всей Англии едва ли я сыскал бы уголок, так идеально удаленный от светской суеты»[10].
Она читала без остановки до самого обеда, а потом захлопнула книгу.
– Это конец? – слабым голосом спросила Агата, открыв глаза.
– На сегодня – да, – улыбнулась Анна. – Продолжим завтра.
Она вернулась на следующее утро. И потом приходила каждый день в течение двух недель. Анна готовила на всех, терпеливо кормила Агату с ложечки. Зачерпывала из синей жестяной баночки крем Nivea и втирала его в сухую кожу ее рук, скрупулезно массируя кутикулы. Пару раз даже заставляла Агату подняться с постели – нужно было помыть ей голову.
– Потом сразу ляжешь обратно, – успокаивала она больную.
Когда Агата ненадолго засыпала, Анна клала книгу на тумбочку и, стараясь не шуметь, на цыпочках выходила из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь. Она потягивалась, разминая затекшую спину, спускалась на первый этаж и варила себе кофе. Пила его не торопясь, прохаживаясь по дому. Пыталась представить себе маленького Карло – как он дремлет на зеленом диване, играет на ковре или с веселым визгом носится из кухни в гостиную. Должно быть, тот еще сорванец был, думала она, улыбаясь своим мыслям. Задерживала взгляд на кресле у окна, в котором теперь всегда сидел Антонио, а когда-то проводила дни его мать. Карло почти никогда о ней не рассказывал. Стоило Анне завести разговор, он бормотал что-то невнятное и спешил сменить тему. Она лишь знала, что мать была для него одновременно и призрачно далекой, и удушливо близкой. А когда она умерла, Карло не слишком убивался. По крайней мере, так он сам говорил.
От кресла Анна обычно шла к закрытой двери в кабинет Антонио, но всякий раз останавливалась как вкопанная. Ей отчаянно хотелось туда заглянуть, но она сдерживалась из последних сил. «Мама сказала бы, что входить без разрешения – ужасно неприлично», – одергивала она себя. Но однажды утром Анна обнаружила, что дверь приоткрыта – должно быть, Антонио спросонья забыл ее закрыть. Она тихонько вошла и огляделась. Одну стену сплошь занимал деревянный стеллаж, плотно уставленный книгами. «Неужели Антонио и правда все их прочел?» – недоверчиво подумала Анна. У противоположной стены стояли бархатный синий диван и низкий стеклянный столик, на котором лежала книга и стоял стакан с водой. Центр комнаты занимал элегантный письменный стол красного дерева и стул с ярко-алой подушкой.
Анна присела на краешек стула и почти с благоговейным трепетом начала перебирать вещи на столе: позолоченную перьевую ручку и роман, о котором она никогда прежде не слышала. На обложке было написано – «Отцы и дети» Ивана Сергеевича Тургенева. Еще один русский, с нежностью подумала она. Рядом лежала раскрытая тетрадь с заметками и выписками, сделанными аккуратным изящным почерком. Анна подалась вперед, вчитываясь во фразы, которые Антонио, должно быть, переписал из романа: «Нигилист – это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип». И чуть ниже: «Они молчали оба; но именно в том, как они молчали, как они сидели рядом, сказывалось доверчивое сближение».
