В один из дней в конце октября Джованна вышла из дверей городской библиотеки, прижимая к себе томик «Воспитания чувств» Флобера. Подумать только, сколько всего она упустила за эти годы, будучи уверенной, что не способна читать! Но стоило Анне немного понастойчивее с ней позаниматься – и Джованна поняла, как сильно ошибалась. Теперь ей хотелось наверстать упущенное и глотать книги одну за другой, пока не начнет мутить. Конечно, она по-прежнему делала много ошибок на письме, но картонное окошко, придуманное для нее Анной, уже осталось в прошлом.
Джованна прошла мимо мальчишки-газетчика, и ее взгляд выхватил заголовок на первой полосе La Gazzetta del Mezzogiorno: «Чиано и фон Риббентроп вчера подписали договор о союзе между Италией и Германией».
Она мало что смыслила в политике и всегда находила ее невыносимо скучной. И все же интуитивно почувствовала, что эта новость не сулит ничего хорошего.
– Привет, подруга!
Анна выросла у Джованны за спиной, безупречная в своей синей зимней форме.
– Что там у тебя? Дай-ка взглянуть!
Джованна прикусила губу и протянула ей книгу. Анна пришла в восторг:
– О, ты послушалась моего совета! Вот увидишь, это шедевр! Никто не сумел лучше рассказать о несбывшихся надеждах на любовь.
Взгляд, брошенный на подругу, был полон затаенной грусти.
Джованна потупилась и забрала книгу.
– Этим летом он приедет, я чувствую, – пробормотала она. – Знаю, ты больше в это не веришь, но вот увидишь – приедет.
Анна кивнула с некоторой неловкостью.
– Ладно, мне пора. Жду тебя вечером. Принесешь гранаты?
– Конечно, – кивнула Анна.
Подруга удалилась, а Анна невольно прислушалась к голосам двух женщин, шушукавшихся на лавочке у нее за спиной.
– Разве она не была слабоумной? С чего это она читать начала?
– Да прекрати! Притворяется небось. Дуру не исправишь.
Анна глубоко вздохнула, повернулась и решительно направилась к сплетницам.
– А, здрасьте, синьора почтальонша, – кивнула одна из них.
– Кроме вас я здесь дур не вижу, – процедила Анна.
И, не обращая внимания на их вытянувшиеся физиономии, резко развернулась и пошла прочь.
– Вот ведь стерва какая, эта чужачка, – пробормотала вторая кумушка, неодобрительно качая головой.
Время шло своим чередом, месяц за месяцем, и, вероятно, ничего бы не менялось еще очень долго, если бы в последний день октября Агата не отправила мужу телеграмму.
ЛОРЕНЦА БОЛЬНА ТЧК НЕМЕДЛЕННО ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ ТЧК
Он тут же собрал чемодан, отбил в ответ телеграмму, извещая о скором приезде, и в тот же день отбыл в Италию. Когда пароход отчалил из асмарского порта, Антонио стоял на палубе, провожая взглядом постепенно уменьшающийся город. Все, что произошло с ним за эти месяцы, вдруг показалось частью чьей-то чужой жизни. Будто здесь жил и лгал вовсе не он, а какой-то другой человек. Позже, когда судно шло через воды Красного моря, Антонио вдруг с пронзительной ясностью осознал, что в Африку он больше не вернется. И что чувство вины, терзавшее его, никуда не делось. Оно поджидало его дома – неумолимое, неизбывное, как и прежде.
У Лоренцы была пустяковая простуда. Девочка пошла на поправку задолго до того, как Антонио ступил на родную землю.
– Ну и что с того, что я соврала? – говорила Агата. – Во благо же! По крайней мере, хоть какой-то прок – вернула его домой.
В тот год казалось, будто все незамужние девицы города сговорились пойти под венец одновременно. С ранней весны и до конца лета паперть церкви Сан-Лоренцо была усыпана рисом – никто даже не пытался подмести его между венчаниями.
Работы у Кармелы стало втрое больше. Свадебное платье, сшитое ею для Джулии в прошлом году, имело такой успех, что новые заказы посыпались как из рога изобилия. В ателье зачастили будущие невесты, грезящие о платье своей мечты – «чтобы точь-в-точь как у дочки
Иногда совсем рано, когда только-только начинало светать, она слышала шаги сына. Он спускался по лестнице, пересекал кухню и останавливался у двери в ателье. Даниэле просовывал голову в щель – взлохмаченный со сна, в одних трусах и майке. Тихонько садился рядом с матерью, подперев руками подбородок, и подолгу смотрел, как карандаш Кармелы порхает по бумаге, создавая узоры вышивки на лифах, воздушные шлейфы и прозрачные рукава.
– Мама, я больше не хочу ходить в школу, – ни с того ни с сего заявил однажды утром Даниэле. – Хочу делать то же, что и ты.
Кармела застыла с занесенным над бумагой карандашом, потом медленно положила его на стол.
– Это еще что значит – не хочешь ходить в школу?
Даниэле потупился.
