– Но почему именно здесь? Вокруг столько виноградников… – попытался возразить он.
Дон Чиччо прошел несколько шагов вперед, сунул руки в карманы брюк и отвернулся.
– Мой покойный отец, Царствие ему Небесное, всегда говорил, что нет ничего хуже неблагодарности, – веско обронил он.
– Помилуйте, дон Чиччо, вы же знаете, как я благодарен вам за помощь! – торопливо воскликнул Карло.
Дон Чиччо обернулся и в упор посмотрел на собеседника.
– Вот за это все, – он широким жестом обвел рукой виноградники, – я и прошу ответную услугу. Неужто откажешь?
Карло провел ладонью по мокрым от пота волосам. Он стиснул кулаки, нахмурился и уставился куда-то вдаль.
– Что ж, если вы так ставите вопрос… – обреченно пробормотал он.
– Вот и славно, – усмехнулся дон Чиччо. – Пришлю парня к тебе завтра с утра.
Он уже развернулся, чтобы уходить, но Карло вдруг решительно шагнул ему наперерез.
– Позвольте напоследок сказать, – произнес он на удивление твердым голосом. – Надеюсь, вы не настолько меня недооцениваете, чтобы считать полным кретином. Имейте в виду, в моих глазах ваш внук будет таким же работником, как и все остальные. Его фамилия Карла.
Дон Чиччо бросил на него насмешливый взгляд.
– Он носит фамилию своего отца. А чью же еще?
Тем летом Лоренца стала девушкой. Стоило ей увидеть тоненькие струйки крови, стекающие по ногам, как она в ужасе завопила. Прибежавшая на крик Агата застала дочь в ванной.
– Ты чего разоралась? Это просто месячные. Поздравляю, теперь ты взрослая, – только и сказала она.
Мать сунула Лоренце в руки стопку тряпичных прокладок, нарезанных из старой простыни, и показала, как ими пользоваться.
– Менять не реже, чем раз в два часа, – строго наказала Агата. – А то провоняешь вся, люди от тебя шарахаться будут.
И принялась перечислять все, чего Лоренце следовало избегать в «красные дни», словно чумы: не трогать цветы или растения – засохнут, не приближаться к тесту – опадет, не подходить к вину – скиснет.
Пересказав все это тете, Лоренца услышала в ответ раскатистый хохот. Анна смеялась так, что на глазах у нее выступили слезы.
– Ты чего надо мной потешаешься? – насупилась племянница.
– Да я не над тобой, глупышка! Неужели твоя мать на самом деле несла весь этот бред?
– Ага, – опустила голову Лоренца.
– Чушь собачья, не верь ей!
– А почему она так говорит?
– Это просто древние суеверия. Абсолютно беспочвенные. Пойдем, я тебе докажу.
Анна потянула племянницу за руку в сад.
– А ну-ка потрогай мой базилик, – велела она.
Лоренца попятилась.
– Ой, тетя, не надо…
– Не волнуйся, просто прикоснись к нему. Иди сюда!
Лоренца неуверенно приблизилась к кустику.
– Давай, смелее, трогай! – повторила Анна. – Вот увидишь, ничего ему не сделается. Больше того, – лукаво улыбнулась она, – как закончим тут, спустимся вниз, в кладовку. Помнишь, где дядя вино держит? И перещупаем там все бутылки.
В такие же «красные дни» в конце учебного года Лоренца узнала, что в гимназии ее оставили на осень и по латыни, и по греческому.
– Вот видишь! – торжествующе объявила Агата, тыча ее табелем под нос Антонио. – А по остальным предметам ей едва натянули удовлетворительные оценки. Я же говорила: нечего ей в гимназии делать, в училище надо было отдавать. Да разве меня кто-то слушает!
Лоренца сидела, мрачно уткнувшись взглядом в сцепленные на коленях руки. Слова матери ее явно расстраивали.
– Найму ей репетитора на лето, подтянет хвосты, – невозмутимо ответил Антонио. И, улыбнувшись дочери, добавил: – Справимся!
Но его улыбка словно повисла в воздухе.
С того самого дня, как Антонио вернулся из Африки, он чувствовал себя в собственном доме незваным гостем. Никто не встретил его с распростертыми объятиями, разве что Карло был искренне рад. Агата же с порога отправила мужа спать на диван.
– Ты меня оставил в постели одну на долгие месяцы. Вот и дальше буду одна спать, – отрезала она, даже не взглянув на него.
Антонио безропотно смирился. Достал из сундука чистые простыни и плоскую подушку, на которой спал раньше. И терпел ядовитые шпильки жены изо дня в день.
– Не обессудь, придется тебе довольствоваться нашей едой, – цедила она, выставляя на стол тарелки.
Если Антонио задерживался на маслодельне и приходил к ужину позже обычного, Агата язвительно приветствовала его:
– Думает, что все еще в отеле живет!
Когда он сказал, что хочет сводить Лоренцу в театр Политеама в Лечче, жена ехидно поинтересовалась:
– Это ты там к театрам пристрастился?
«Там» – так она называла Африку и всякий раз кривилась при ее упоминании. Антонио всегда отвечал ей спокойно и вежливо, но подобная кротость лишь сильнее бесила Агату.
Однако больнее всего Антонио ранила перемена в Лоренце. Встречаясь с ним взглядом, она тут же отворачивалась. Больше не бежала радостно навстречу, когда он возвращался с работы. В разговоре тщательно подбирала каждое слово, словно боялась сказать что-нибудь не то. А особенно Антонио мучило то, что он больше не слышал от нее восторженных восклицаний типа «красиво-прекрасиво». Казалось, Лоренца вообще разучилась радоваться.
