В один из майских дней 1943-го Лоренца пригласила друзей в кино вместе с двумя своими одноклассницами из приличных семей, которые, по ее словам, приехали из Лечче, чтобы вместе позаниматься. Но по лукавым взглядам трех подружек Даниэле сразу смекнул: это лишь предлог, на самом деле прогулка спланирована до мелочей. Они отправились на дневной сеанс фильма «Пилот возвращается» Роберто Росселлини. Лоренца выбрала последний ряд, заняла свое место и взглядом показала Джакомо, чтобы он сел рядом. Даниэле очутился между двух других девиц, имен которых и не запомнил. Да и сам фильм, как стало ясно позже, как-то прошел мимо него: он отвлекался, пытаясь разобрать, что творится по соседству. Джакомо с Лоренцой хихикали и шептались, а подружки многозначительно переглядывались, как бы говоря: ну, видела, видела? И в тот миг, когда на экране Массимо Джиротти сказал Микеле Бельмонте: «Ты для меня всё», а следом раздался грохот ночной бомбежки, Даниэле заметил, как друг, обхватив ладонями лицо Лоренцы, прильнул к ее губам.
Так и закрутился их роман – украдкой сорванные в подворотнях поцелуи, пока верный Даниэле стоял на страже, красноречивые взгляды на площади и в лавке, свидания, устроенные при помощи уловок и даже прямой лжи. Как-то раз Лоренца сказала родителям, что едет позаниматься к подружкам, и села на автобус до Лечче. В том же автобусе – правда, на почтительном расстоянии от нее – ехал и Джакомо. На следующее утро он рассказал Даниэле, что в тот день они с Лоренцой занимались любовью в пастушеской хижине под Лечче. Для нее это было впервые, и она плакала – но от счастья. А Джакомо, прижимая к себе обнаженную дрожащую девушку, думал: «Женюсь на ней». И тут же объявил ей со всей серьезностью: «В воскресенье я приду поговорить с твоим отцом». Лоренца прильнула к нему: «Я только об этом и мечтаю».
В последний раз Даниэле и Лоренца видели Джакомо утром в пятницу 2 июля того же года: через два дня он собирался идти свататься.
– Вы когда-нибудь бывали на празднике Посещения девы Марии в Саличе-Салентино? – спросил Джакомо, расставляя в лавке ящики с фруктами.
Даниэле сидел на бордюре, Лоренца стояла рядом, сжимая в руках пакетик с черешней, который она только что купила – уже второй за два дня.
– Я туда с детства езжу, – пояснил Джакомо. – Мама моя оттуда родом, там до сих пор бабка с дедом живут. Ярмарка знатная, всего навалом… В следующем году приезжайте и вы!
В тот самый день, когда гулянье было в разгаре, американский бомбардировщик B-24 сбросил свой страшный груз в двух шагах от фермы, где жили дед и бабушка Джакомо и куда на праздничный обед съехалась вся семья.
Уцелела одна лишь мать Джакомо, жена Микеле-зеленщика. Вспоминая то утро, она твердила об оглушительном грохоте да об обезумевшей скотине, которая в панике сметала все на своем пути.
На похороны пришел весь городок. В битком набитой церкви Даниэле едва сдерживал рыдания; Кармела раздраженно шипела, что он должен взять себя в руки, негоже мужчине на людях распускать нюни.
Когда гробы с телами Джакомо и Микеле вынесли из церкви и процессия тронулась на кладбище, Лоренца вырвала свою руку из руки матери, подошла к Даниэле и вдруг повисла у него на шее. Кармела растерялась, не зная, как истолковать этот жест. А Даниэле, положив руку Лоренце на спину, вдыхал легкий запах свежести, исходящий от ее волос.
Не размыкая объятий, Лоренца начала всхлипывать, а потом вдруг издала такой душераздирающий вопль, что Даниэле почудилось, будто он видит, как этот крик растет и ширится, накрывая собой улицы и площади городка.
В вечер после похорон Даниэле вернулся в свой домик, куда перебрался некоторое время назад. Раньше здесь жила его бабушка по отцу, кроткая добрая женщина, которая ушла в начале лета 1940 года. Даниэле не сомневался: она поспешила на тот свет, лишь бы не видеть новой войны. Домик был крохотным – всего две комнатушки, стены в нем постоянно покрывались плесенью, а зимой его было невозможно обогреть. Но Даниэле не променял бы его ни на что другое. Это был его первый настоящий дом, его крепость, где после трудов на винодельне он мог спокойно, вдали от материнских глаз, рисовать и шить наряды. Скопленных денег хватило на покупку «Зингера», с гордостью водруженного посреди комнаты, служившей одновременно кухней и столовой. В углу были сложены рулоны тканей разных цветов и узоров. Когда Даниэле в третий раз застыл у прилавка, благоговейно перебирая материю, но так ничего и не купил, торговка с пучком на затылке понимающе подмигнула: «Заходи-ка лучше ко мне, парень. Выберешь на досуге что приглянется».
В шкафу, расположенном в спальне, висели три элегантных платья – их пока не примеряла ни одна женщина.
Даниэле сел за стол, раскрыл альбом с выкройками на чистом листе. Из головы не шли похороны – и то, как Лоренца судорожно прильнула к нему в порыве горя и отчаяния. Он взял карандаш и начал набрасывать контуры платья. Для нее.
