Антонио пытался ее вразумить, но тщетно: ни уговоры, ни увещевания, ни мрачные перспективы загубленного будущего – ничто не действовало.
– А как же твои мечты? Что с ними будет? – спрашивал он.
– Это были твои мечты, не мои, – резко ответила она. – Я поняла одно: счастье – оно не в книжках.
– Ошибаешься, – возразил Антонио.
– Да неужто? Ты вон сколько читаешь, скажи: ты счастлив? Что-то не похоже.
– Ты злишься, ты страдаешь. Я все понимаю, правда, – мягко сказал Антонио. – Но прошу, подумай хорошенько. Как же больно видеть, что ты отрекаешься от своей мечты… От нашей общей мечты.
– Ты, наверное, был слишком занят, чтобы смотреть по сторонам, – огрызнулась Лоренца. – У меня была своя мечта. С Джакомо. Но эта чертова война отняла его у меня.
Лоренца уставилась на лежащую на кровати одежду – черная плиссированная юбка и шелковая блузка бледно-желтого цвета с бантиком у выреза. Вздохнув, она присела на краешек постели.
Это был ее лучший выходной наряд, тот самый, который она собиралась надеть в то воскресенье, став невестой Джакомо и начав их совместную счастливую жизнь. А теперь? Кто она без любящего мужчины? Лоренца резко поднялась с кровати, открыла шкаф и выхватила первое попавшееся платье, самое обычное. Оно вполне подойдет.
Джованна ждала их у ворот начальной школы, превращенной в избирательный участок. Теребя черную сумочку, она тревожно озиралась.
Ей-то война принесла единственное, о чем она всегда мечтала: в 1943-м дон Джулио сбежал из Эмилии и укрылся на юге, пусть из его семьи там никого уже не осталось. Вокруг Джулио сгустилась гнетущая атмосфера: партизаны начали преследовать священников, особенно в районе Болоньи, Модены и Реджо-Эмилии. Многие погибли. На пороге Джованны Джулио возник в обычном мирском костюме, с потрепанной сумкой на плече; лицо измождено, глаза испуганы, борода всклокочена.
– Помоги мне, – попросил он. – Позволь у тебя остаться.
Джованна распахнула двери своего дома, и несколько недель Джулио отсиживался там, пока не подыскал место младшего священника в Верноле – городке, откуда были родом его родители, в пятнадцати километрах от Лиццанелло. Ему выделили домишко рядом с церковью. И теперь каждый день после последней мессы Джулио брал велосипед и петлял по укромным проселкам, держа путь в Ла-Пьетру. Иногда по вечерам он снова садился в седло и возвращался в Верноле, а иногда, когда усталость брала свое, оставался ночевать у Джованны, чтобы уйти лишь перед рассветом. Пусть их ни разу не видели вместе, однако по городку поползли слухи. Джованна поняла это по взглядам, которыми ее провожали, когда она шла навестить Анну или за покупками. «Совсем стыд потеряла», – шептали ей вслед. Но ей было наплевать.
Анна кинулась навстречу подруге, а Агата, крепко держа Лоренцу под руку, остановилась немного поодаль.
– Не понимаю тебя, дочка. Я приготовила для тебя такой элегантный наряд, а ты… Что люди подумают? Что тебе нечего надеть? – отчитывала ее Агата – кажется, уже в десятый раз с того момента, как они вышли из дома.
– Ну что, рада? – спросила Анна, стискивая Джованну в объятиях. – Сегодня особенный день.
– Если ты рада, то рада и я, – как всегда кротко улыбнулась та.
– Пойдемте внутрь! – воскликнула Анна, взмахнув рукой.
В кабинке для голосования она с колотящимся сердцем коснулась пальцами бюллетеня и, словно растягивая мгновение, медленно поставила крестик напротив символа республики – женской головы, увенчанной короной из лавра и дубовых листьев.
Выйдя из кабинки, Анна подняла глаза к небу, улыбнулась и вздохнула. Этот знаменательный день она запомнит навсегда.
– Ну все, теперь в бар, я угощаю! – весело объявила она.
Джованна с восторгом приняла приглашение и подхватила подругу под руку.
– Возьму-ка я миндальное пирожное! – воскликнула она.
И они двинулись в путь, а следом зашагали Агата с Лоренцой.
На площадке перед «Кастелло» толпился народ. Одни спорили с монархистами, другие смеялись, третьи курили, четвертые чокались бокалами. Вокруг с воплями носилась детвора, гоняя мяч. Неподалеку, на скамейке, сидело несколько мальчишек, среди которых был и Роберто – с зачесанными волосами, в белой рубашке, в жилетке, застегнутой на все пуговицы. Рядом с ним пристроилась миловидная невысокая девушка, глядевшая на него влюбленными глазами. Время от времени Роберто, отвечая на ее взгляд, смущенно улыбался.
– Это еще кто? – поинтересовалась Анна.
– В смысле «кто»? – не поняла Агата.
– Да вон та, рядом с Роберто.
– А, дочка Фернандо, – пояснила Лоренца. – Самая младшая из трех.
– И чего ей надо от моего сына?
– Да отстань ты от парня! – отмахнулась Агата. – Тринадцать лет – самый возраст, когда начинает зудеть. Нормальное дело.
– Какой еще зуд! – вспыхнула Анна. – Он еще ребенок. И думать должен только об учебе.
«Погоди, – мысленно пообещала она сыну, – дома я с тобой по душам поговорю».
Вдруг сзади послышался оклик:
– Лоренца!
Женщины обернулись и увидели спешившего к ним Даниэле, который махал рукой.
Высвободив руку из материнской, Лоренца направилась ему навстречу.
– Рад тебя видеть! Как ты? – слегка запыхавшись, спросил он.
