Она заставила себя сделать глубокий вдох, потом второй, третий.
– Антонио… – позвала Агата, но ее голос угас, как догоревшая спичка. В тот момент она совершенно забыла, что мужа нет дома: всего полчаса назад он выпил кофе и ушел, как обычно поцеловав ее в щеку на прощание. Это был единственный поцелуй за день, единственное прикосновение, которое он ей теперь дарил, и она ждала этого момента каждое утро. Проснувшись, Агата сразу же шла в ванну, умывалась мылом Palmolive, а потом спускалась вниз, готовила кофе и накрывала на стол; прикоснувшись губами к ее щеке, Антонио почувствует, какая у нее мягкая и душистая кожа, и подумает, что даже спустя столько лет ее запах все еще ему приятен.
Агата попыталась встать, опираясь на спинку стула, но головокружение вынудило ее сесть обратно. Услышав, как Лоренца спускается по лестнице и открывает входную дверь, она прислушалась, ожидая. Но в то утро дочь ушла не попрощавшись.
Лоренца шла по улице, чувствуя, как ее сердце разрывают гнев и чувство вины. Она прекрасно понимала, что ее слова ранили мать, словно острые лезвия, и какая-то часть ее хотела вернуться и попросить прощения, но обида все же взяла верх и заставила идти дальше.
Да, это правда, думала она, направляясь к дому дяди и тети. Даниэле все еще не вернулся, но в последние месяцы, после долгого молчания, которое он объяснял работой, она получила от него много писем. Он писал о Нью-Йорке, о друзьях, которых завел в Маленькой Италии, о новых клиентах и заключенных им сделках, которыми Карло был очень доволен. Продавать «Донну Анну» оказалось совсем не сложно, признавался он: это вино покоряло всех с первого бокала. Было и еще кое-что, о чем Даниэле не рассказывал никому, кроме Лоренцы: три раза в неделю по вечерам он брал уроки портняжного дела в полуподвале на Малберри-стрит, их вела синьора родом из Кампании, Мариза, приятная и острая на язык женщина, которая шила мужскую одежду для магазина на Пятой авеню. В одно из писем Даниэле даже вложил свою фотографию: на нем был элегантный костюм в полоску с приталенным пиджаком, шелковым платком, торчащим из нагрудного кармана, галстуком и шляпой – как у Хамфри Богарта в «Касабланке», не преминул уточнить он в письме. «Тебе нравится пиджак? Я сшил его по собственному эскизу!» – писал он. Даниэле обещал вернуться домой в декабре, как только закончатся курсы. А еще признался, что хочет оставить работу на «Винодельне Греко»; конечно, он благодарен синьору Карло и всегда будет ему признателен, но пришло время осуществлять собственные мечты. Он откроет свое ателье в Лечче, и они вместе переедут туда. Если, конечно, она все еще этого хочет. «Люблю тебя, моя маленькая Лоренца» – этими словами Даниэле заканчивал каждое письмо. В его письмах было целое море слов, кроме одного, самого главного – «свадьба». Лоренце хотелось бы понять его, порадоваться его успехам, но она никак не могла справиться с обидой на него, на то, что он не отказался от этой поездки, не принял решения остаться с ней.
В точности как ее отец, который когда-то отправился в Африку, хотя она умоляла его не ехать…
Через пару месяцев ей исполнится двадцать три, размышляла Лоренца, и из всех знакомых ей девушек она была единственной, кто до сих пор не вышел замуж. Некоторые уже ждали второго ребенка. А она? Что у нее было? Она по-прежнему жила с родителями, в той же комнате, что и в детстве, спала на тех же розовых простынях с вышитой каймой. Когда у нее наконец появится собственный дом, в котором она станет хозяйкой?
Анна, как обычно, ждала ее у двери своего дома. На ней была форменная куртка и брюки: она заказала себе у Кармелы пять пар из разных тканей и теперь только их и носила.
– Ты почему такая мрачная? – поприветствовала ее тетя, нахмурившись. – Что случилось?
– С мамой поругалась, – ответила Лоренца.
Анна пошла вперед, толкая велосипед.
– Расскажешь?
Лоренца приготовилась было изливать душу, но подумала о матери и почувствовала укол жалости. Вечно взвинченная, грустная, одинокая… и это одиночество в некотором смысле было и ее собственным. Нет, она никому не хотела рассказывать о той тяжести, что лежала у нее на сердце, и меньше всего – тете.
– Не сейчас, – ответила она, не глядя Анне в глаза, и пошла вперед.
Каждое утро, когда они заходили на почту, лицо Томмазо озарялось улыбкой. Поздоровавшись с Лоренцой, он провожал ее взглядом до самой двери в кабинет телеграфисток. Не заметить его интереса было невозможно, однако до сих пор Лоренца предпочитала его игнорировать. Но в то утро, садясь за стол, она подумала, что Томмазо – отличная «партия», как выражается ее мать. Да, он совсем не походит на порывистых, притягательных героев ее любимых фотороманов, но зато с ним можно было бы жить «как за каменной стеной» – еще одно выражение Агаты, которое означало уважительное отношение дома и за его пределами, а также достойную жизнь, обеспеченную честным трудом.
Она не заметила, как подошел Томмазо с газетой в руках.
– В кино сейчас идет новый фильм – «Депутатка Анджелина», – сказал он Лоренце.
