Слава много раз прокручивал этот эпизод в воспоминаниях, постоянно задаваясь вопросом: а зачем? Зачем они хотели снять с него штаны?
В двенадцать лет это было непонятно. Тогда его напугало ощущение неподконтрольности собственного тела: оказывается, кто-то другой может вторгнуться в его границы, сломать их, растоптать, а самого Славу скрутить и сделать с ним всё, что пожелает, а он даже не сможет этому противостоять. Останется надеяться только на какого-нибудь Владика, который опомнится и всех остановит, но в каждой ли из таких ситуаций бывают Владики?..
Когда Слава повзрослел, он понял, что снятие штанов приравнивалось в головах детей к унижению. Они хотели его унизить. Это было новым открытием: странно, как дети тонко чувствуют, что унижение связано с телом, с его уязвимостью, с нарушением границ. Они сами не понимали, что делали, но действовали наверняка. Может, это что-то инстинктивное в людях?
— Я тогда решил, что больше никогда и никому не позволю так с собой поступать, — проговорил Слава. — Со своим телом. И нашёл джиу-джитсу.
— Красная черта… — задумчиво произнес Крис.
— Да, красная черта.
Вздохнув, Крис заметил:
— Даже удивительно, как в людях навсегда отпечатываются отголоски первой любви. Особенно если она была несчастливой.
Славу зацепили его слова. Он почувствовал себя не в своей тарелке и поерзал в кресле:
— Да. Наверное.
Обычно, уходя от Криса, он много думал о себе: о детстве, о юности, о Льве, об их отношениях, обо всём, что было так или не так. Но в тот день слова Криса впервые выбили его из своей колеи на соседнюю: он задумался о другом человеке.
Вернувшись домой, Слава застал младшего сына в гостиной за просмотром челленджей на ютубе.
Ваню выписали на прошлой неделе. Он избегал своё любимое пианино, зато много играл в компьютер и мало разговаривал с окружающими. Нейропсихолог убеждал, что это нормально: «Ему понадобится время, чтобы осознать свою травму».
Слава опустился рядом с сыном на диван, сделал потише, игнорируя Ванины протесты, и попросил:
— Можешь рассказать мне про девочку, которую любишь?
Он грамотно размазал свои запои по всей неделе: с понедельника по четверг, а также в воскресенье, разрешил себе пить чуть-чуть, перед сном, а в пятницу и субботу — сколько угодно. Угодно ему было, как правило, много.
Тахиру, с которым он виделся в выходные, доставалось лицезреть двух разных Львов: в субботу — пьяного, в воскресенье — трезвого. По субботам Тахир нравился Льву, по воскресеньям Лев нравился Тахиру.
Языковой барьер между ними стирался, особенно в те дни, когда напивались оба. После секса Лев лежал на кровати, пристроив голову на плече Тахира (и никогда — на груди, потому что она волосатая, не как у Славы) и говорил на русском, а Тахир отвечал ему на английском, и всегда получалось очень складно.
— Я себя ненавижу, — говорил Лев. — Наверное, поэтому я не могу это пережить. Я не люблю себя. А Слава любил. Только Слава любил, поэтому я за него цепляюсь. Ведь если нет Славы, значит, меня вообще никто не любит.
— Your kids love you, Lev, — отвечал Тахир, перебирая пальцами его волосы.
— Они не знают, кого они любят. Какой-то образ, вместо меня. А Слава любил меня. И это было удивительно, ведь сам я себя не выношу. Меня от себя тошнит.
Лев никогда не рассказывал свою историю Тахиру: тот улавливал содержание его жизни по пьяным откровениям, и, уже к десятой встрече, иранец смог сложить полную картину произошедшего.
Он наклонился к светлым волосам, коснулся их губами и прошептал:
— I love you.
Льва от этого затошнило, он отвернулся.
— Фу, что за пошлятина?
— It’s true.
— Не «тру», — передразнил Лев. — Ты меня тоже не знаешь.
Он поднялся с постели, подошёл к окну, где на подоконнике стояли стаканы с виски и колой, взял один из них в руку, сделал несколько глотков сразу. За его спиной Тахир, прошелестев одеялами и простынею, тоже встал на ноги. Подойдя ко Льву, он осторожно обхватил его торс руками — так, что левая лежала на грудной клетке, а правая на животе — и, чуть наклонившись, прислонился колючей щекой к спине между лопатками. Лев замер, опустив взгляд на его руки — такие же, как у Славы. И щетина кололась также, как у него. Казалось, они в самом деле стояли так сотни раз.
Чужой, скрипучий, не Славин голос сказал на ухо:
— You are a wonderful man…
Иллюзия лопнула, как мыльный пузырь. Лев с раздражением отстранился.
— Тебе пора домой.
На часах было девять, когда Тахир ушёл. Ещё час Льву понадобился, чтобы принять душ и привести себя в чувства. Когда он заглянул в телефон, оставленный на беззвучном, обнаружил девять пропущенных от Вани и два — от Мики. Первая мысль была: «Что-то со Славой» и он тут же перезвонил.
Говорили без видео, Лев побоялся ещё больше встревожить детей своим потрепанным видом. Не до конца протрезвевший, он пытался сохранять спокойный тон: когда Ваня ответил в трубке: «Алё, папа», Лев сначала с нежностью умилился, а потом сразу затревожился и спросил: — Всё в порядке?
— Ты не отвечаешь! — с претензией высказал Ваня.
— А чего звоните? Что-то случилось?
Ваня недоуменно ответил:
