Внутри всё замёрзло. Я была рада этому холоду. Больше я не следила за его жизнью, незачем. У меня других дел полно. От злости резко возросла производительность. Я работала на износ. Продолжила в ширину долины все четыре ступени в обе стороны. И начала пятую. Настроения не было, но я старалась учиться. Всё время занимала делами и работой, только бы не вспоминать. Старалась настолько устать, что б падать и тут же провалиться в сон. Ребята сначала спрашивали, когда Костя вернётся, а потом перестали. Мы собрали урожай, Гриша почти все заготовки делал сам. Я охотилась и рыбачила. Нужны припасы. Ездила на телеге за дровами. Торфа тут, нет. А выезжать из долины не хотела. Собирали у моря плавник. Забрасывала сети, рыба шла хорошо. Выбрались на денёк на море все вместе. И рыбачили с избушки. Я ребятам отдала по удочке. Поставили на входную дверь решётку, что б не выпали. Гриша тоже бдил. Избёнки резвились в приборе. Вынула свой каяк, и забрасывала сети подальше. Что б меня не перевернуло, привязала их к избушке тросом. Откуда он, не помню. Папа привёз, наверное. Кто его знает, что попадётся? Немного погоняла на каяке. Повозила мелких вдоль берега. Они пошли плескаться к избушкам. Набегались, накупались, поели и уснули. А я сидела на погоге и смотрела на закат. Господи, как же прекрасно море на закате! Я уже и забыла. По лицу прокатились слезы. Кажется, я выздоравливаю. Это хорошо. Надежда не должна умирать. Найдётся ещё тот самый, особенный. Я ведь для того и перенеслась сюда. Меня приняли дети, домовой, леший, водяной, избушка, печь и лесные звери. Значит, ждём. У меня ещё есть время. Внутри раскручивалась пружина и становилось легче. Со слезами выходили боль, обида, непонимание. И, наверное, симпатия тоже. Они становились не такими колючими и яркими. Выцветали. На плечи опустился плед. На меня серьёзно смотрит Миша.
— Простудишься. Тут ветер.
— Ты самый лучший мужчина. Самый заботливый, — прижала к себе, — Спасибо, милый.
— Не расстраивайся. И на нашей улице перевернётся телега с конфетами. Я знаю, — улыбнулся этот философ.
— Уже все прошло, Мишань. Больше не буду. Ты чего вскочил-то? Спать же лёг.
— А я никогда не засыпаю, пока ты не спишь. Не могу. Страшно.
— Вот ещё новости, чего это ты боишься? Давай, рассказывай.
— Ну… Мы уснули, а папа…
— Милый, ты прости, я скажу одну, возможно, неприятную вещь. Но ваш папа не хороший человек был. Он потерял любимую, но у него оставались вы оба. А он вас бросил. Не надо, не перебивай. Выслушай меня. Он, взрослый человек, бросил детей от любимой женщины. Это неправильно. Так нельзя. Вы зависели от него. Были совсем крохами. Даже если разрывается сердце на части, никогда нельзя бросать детей. Тем более своих. За них надо драться, защищать, кормить, растить, учить. Вот вырастут и вперёд — за тем, от чего болело. Но пока не встали на ноги и не могут о собе позаботиться, бросать тех, кто от тебя зависит — предательство. Понимаешь?
— Ты нас не бросишь? Да?
— Ещё чего! Пока всё, что знаю, не передам, пока тебя не женю, а Машку замуж не выдам, даже не надейся от меня избавиться. Ещё ныть будешь, что ты взрослый, а я проверяю, чистые ли носки ты одел.
Мишка разревелся и вцепился в меня. У него тоже наболело, а я и не вижу ничего. Вот ведь, курица слепая! Подлетел второй вихрик и тоже вцептлся. Машуня. Подслушивала. Тоже ревёт. Обняла обоих. Так и сидели, обнявшись. Когда успокоились, обоих расцеловала и отправила спать.
— Гриш, уснули?
— Да. Спят, бедолаги.
— Ну и хорошо. Отправляемся домой.
12. Взгляд в спину.
