– Оба спали с Розлин Костелло, – дополнил Миотезоро. – Точка соприкосновения здесь, а университет – дело десятое: они работали в разных областях. Соло – социолог, Костелло до своего избрания ректором был врачом. Вряд ли у них были общие дела или исследования. Их связывает только Розлин.
– Возможно, – сказала Эва, – но это вовсе не делает ее преступницей. Ты ведь сам говорил, что достать серотонин-высвобождающий агент почти невозможно…
– Конечно, но кому-то это удалось.
– И каков же мотив? Все это как-то мутно.
– Жизнь человеческая непознаваема, – произнес Миотезоро. – Как знать, может, у нее была веская причина их убить…
Эва покачала головой:
– Я этого не чувствую…
– Чувства тут ни при чем, моя цыпочка.
– Я тебе не цыпочка.
– Батюшки… зачем же обижаться, моя милочка!
– И уж тем более не твоя милочка!
– Ладно, умолкаю. Пойду займусь моими благоуханными. Они ни на что не обижаются – они у меня хладнокровные.
– Теперь мы увязли, – сказал Давид. – У нас есть подозрения, но я не вижу, как их подтвердить.
– У меня идея! – объявил Миотезоро. – Я как работник морга позвоню Розлин и спрошу, каковы ее требования относительно подготовки тела мужа.
– Это зачем еще?
– Во-первых, я так делаю каждый раз, такова процедура. Когда задаешь этот вопрос семье, сразу чувствуешь, привязаны они к умершему или нет. Перед сотрудником морга они не держат лицо, им на все плевать, ведут себя естественно, и сразу все понятно.
– И то верно, – сказал Давид. – Позвони, и мы что-нибудь поймем.
Миотезоро пробежал пальцами по клавиатуре своего ноутбука.
– Ее номер занесен в картотеку.
Он схватил стоящий на столе телефон и набрал номер.
– Черт, автоответчик! Она либо шляется по кабакам, либо в конторе, если работает.
– Она работает, – сказала Эва.
– Откуда ты знаешь?
– По фотографии, где она в голом виде. Мы нашли фотку на письменном столе у Соло, там был ее номер и приписка: «рабочий». Ты же сфотографировал, Давид.
Давид порылся в смартфоне и продиктовал номер Миотезоро. Тот позвонил и, сильно побледнев, сразу нажал отбой.
– Что случилось? – спросила Эва.
– Там робот-автоответчик, и он сказал, что за предприятие.
– И что?
– «Стравекс». Это фармацевтическая лаборатория, производящая серотонин-высвобождающий агент.
Все трое ошеломленно переглянулись. В конце концов молчание нарушил Давид:
– Ну что ж… Я думаю, теперь все ясно. Остается только передать все это в руки полиции.
Миотезоро кивнул.
– Подождите, – запротестовала Эва. – По-моему, этого делать не надо…
– У нас нет выбора, – ответил Миотезоро. – Против нее слишком много улик…
– Да, но я чувствую… что, если полиция сразу арестует Розлин, мы никогда не узнаем истинного мотива, а дело замнут…
– Не понимаю, с чего бы…
– Эва уже дурила мне голову своими предчувствиями. Может, она и не ошибалась…
– Еще не хватало! Сначала женская интуиция, потом мужская слепота…
Эва встала и в голубоватом полумраке прошлась по моргу.
– У Робера Соло и Шарля Костелло, кроме Розлин, имелась еще одна точка соприкосновения: оба были в курсе исследований Робера. А что, если это и послужило мотивом для убийств?
Давид и Миотезоро обменялись взглядами.
– Ну, я не знаю, – сказал Миотезоро. – Это дело полиции, а не наше. Единственное, в чем я уверен, – надо им сообщить.
Давид кивнул:
– Думаю, ты прав.
– А я, – возразила Эва, – чувствую, что сначала надо понять природу и выводы исследований Робера.
– Нет, подожди, – заметил Миотезоро, – вернись-ка на землю, моя… э-э-э… не моя цыпочка и не моя милочка. Но хочу тебе напомнить, что тело Костелло обнаружили вы. А это автоматически делает вас первыми подозреваемыми. Если же вы вдобавок станете скрывать что-то от полиции, быть беде, идиоты, я вам говорю!
– Он прав. Надо немедленно сообщить.
– Ладно, – сказала Эва. – Дай нам немного времени, чтобы изучить материалы Робера. Если мы ничего не найдем в течение, скажем, сорока восьми часов, ты звонишь в полицию.
Миотезоро потряс головой:
– Розлин Костелло хочет, чтобы кремация прошла завтра. И тогда будет поздно делать вскрытие.
– Ты ведь уже сделал вскрытие, – заметил Давид.
– Черт возьми, – сказал Миотезоро, – ты второй раз нарушаешь слово и закончишь день у меня в морозильной камере, мой цыпленочек… В любом случае я студент; и если я даже признаюсь, что провел вскрытие, оно не будет иметь никакой юридической силы. Полицию надо предупредить до кремации.
Эва посмотрела ему прямо в глаза:
– Ладно. Тогда двадцать четыре часа. Время пошло.
Миотезоро несколько секунд выдерживал ее взгляд, потом переглянулся с Давидом, и тот кивнул.
– Двадцать четыре часа. И ни минутой больше.
Двадцать четыре часа.
Двадцать четыре часа, чтобы прибрать к рукам исследования Робера Соло.
– И каковы ваши планы? – спросил Миотезоро.
Давид и Эва обреченно переглянулись.
– Я бы, может, вернулась к дяде, – предложила Эва. – Его квартиру кто-то перевернул вверх дном, но вдруг эти люди искали что-то другое.
Давид снова почувствовал угрызения совести. Кто же еще, кроме секретных служб, мог интересоваться работами ученого?
– Еще что-нибудь? – спросил Миотезоро.
