Накануне Полина Дмитриевна в последний раз перешла дорогу, на которую редко сворачивала какая-нибудь машина и поэтому здесь вольно росла среди булыжников трава, стукнула в окошко, крикнула в форточку: «Каля, это я!» — и, холодея, замирая от предчувствия еще одной потери в своей жизни, в последний раз перешагнула порог дома подруги. Вся жизнь прошла у них вместе. Окошко в окошко. Пироги и шишки пополам. Никуда не уезжали из Москвы. И дня не могли прожить друг без дружки. Ближе родных сестер. Когда у Кали родился Юрка, загадали, чтобы у Поли была дочка, потом их поженят и до самой старости будут вместе, вырастят общих внуков, и так все прекрасно впереди, лучше не придумаешь. Юра с Таней росли как брат с сестрой. Ванн в Семинарском тупике ни у кого не было, все спускались Волконскими переулками в чистые белого кафеля «дворянские» бани. Юру и Таню почти до школы купали в одном тазу. Школы тогда были отдельные — для мальчиков и девочек. Таня писала Юре сочинения, помогала по математике, тянула его по истории и географии, но на общих школьных вечерах танцевала с другими мальчишками и другие мальчишки провожали ее домой, а Юрка, как верный рыцарь, охранял ее, шел в стороне, ничуть не страдая, что не он интересует Таню и не с ним она пойдет на каток ЦДСА. Юра знал только одну страсть — автомобиль. И после школы сразу пошел в армию. Когда Таня была на четвертом курсе, он вернулся, нашел работу на такси, стал бурно доволен своей жизнью, в один месяц женился, привел пассажирку — медсестру. Тетя Каля и мама Тани в два голоса отговаривали Юрку, просили Таню с ним побеседовать по душам, но Таня уже познакомилась с его Ларисой и сказала маме и тете Кале, чтобы они оставили Юрку в покое — Лариса мировая девчонка, то, что Юрке надо…
Рухнули мечты растить общих внуков.
Рухнул дом, где лелеяли эти мечты две верные до седых волос подружки.
…Бульдозер протащил его несколько метров, чтобы бревна не поломали фруктовые деревья, — сад для будущих жильцов будущего светлого дома велено было бульдозеристу сберечь.
У Кали мама засиделась чуть не до первых петухов. И Генка не уходил от Тани. Вернулась мама с заплаканными, припухшими глазами, засуетилась, чтобы Генка не обращал внимания на нее в таком неприглядном виде, принесла из чулана раскладушку, обтерла ее от пыли, сложила у Тани на диване чистое белье. Генка поблагодарил, как будто всегда оставался он у Тани на ночь, как будто не в первый раз сам постелил себе постель. Он вышел на крыльцо покурить, пока Таня укладывалась на своем диване, вернулся, погасил свет, разделся, лег, пружины взвыли и заскрипели под тяжестью его тела.
И звякнули шары на кровати в маминой комнате.
А за окошком в доме тети Кали всю ночь горел свет. Увязывали последние узлы.
Хорошо, что Полина Дмитриевна уже была на работе, когда Юрка пригнал грузовое такси. Таня тоже ушла в школу.
Тетя Паня стояла у своего окна и видела, как молодые переносили вещи, Юрка с другом — шофером грузового такси — волокли самые тяжелые; Лариса несла в руках по узлу либо по сумке. У Кали все отбирали, потому что даже через улицу было видно, как плохо ей, еле ноги волочит.
Лицо тети Пани белело в окне, крупное, округлое, в чистом белом платке, с узлом под дряблым двойным подбородком.
— Тетя Паня, — несмело подошла к окну Калерия Ивановна. За окном тетя Паня стояла сурово и неподвижно. Как памятник той старой Москве, которую даже для туристов не сохранят. Больно, страшно показывать такое туристам. — Тетя Паня, — стукнула костяшками пальцев в окно Каля, — прощайте, простите меня, если что не так было. — Тетя Паня посмотрела не на Калю, а куда-то дальше, за нее, за дома, которых теперь нет, и еще дальше, что нам не увидеть. — Простите. Прощайте.
— А, прощай, прощай, милая, — вдруг ожила тетя Паня, открыла форточку, взяла с подоконника что-то похожее на книгу, но завернутое в чистую белую тряпицу, протянула через форточку Кале: — Возьми, отдай своим молодым, пусть бог их бережет, освятила я ее в нашей Пименовской церкви. — Край тряпицы отпал, и Калерия Ивановна увидела иконку с богородицей и младенцем. Никто у них дома не верил в бога, но этот подарок грозной тети Пани, которую и она и Поля с раннего детства боялись до холода в животе, вдруг стал для Кали словно бы частью ее родного дома, тем, что ей хотелось бы увезти, да не знала, как это сделать, а теперь через руки тети Пани получила и увезет с собой.
— Спасибо, спасибо, тетя Паня, — шептала Каля. Юрка в машине нажимал на гудок. Лариса звала: «Мама, пора!» А Каля вдруг спохватилась — что-то и ей надо оставить тете Пане, и наконец стало легче, решилась, отстегнула часы, еще довоенные, мать с отцом подарили на восемнадцать лет, и опустила в форточку тете Пане. Тетя Паня отпрянула, даже руки отвела за спину, часы упали бы на пол, но попали в рыхлую землю горшка с лечебным столетником.
Подбежали Юрка с Ларисой, увели Калю под руки, посадили в кабину.
