Как-то к вечеру постучался молоденький солдатик, приковылял на костылях, прогремел костылями по ступенькам — те даже не скрипнули, сжались, — удержался бы, не упал бы с непривычки. «Я по письму», — сказал солдатик Тане. Они прошли на половину тети Пани, солдатик сел и опять сказал: «Я по письму». — «Не уходи, Татьяна», — попросила тетя Паня. Таня задержалась в дверях. Вернулась. Присела к ним за стол. Тетя Паня совсем тяжело задышала, всхрипнула с присвистом: «Подожди говорить. Накормлю сначала». Принесла из русской печки сваренную с утра в чугунке гречневую кашу с румяной корочкой, щи, совсем горячие, а солдатик сидел с опущенной головой, и все было ясно без его слов. «Поешь, сынок, мы уже отобедали». И когда он вытер чистым полотенцем рот и пот со лба: «Аж в жар бросило», — виновато улыбнулся, тетя Паня больше не выдержала. «Как там все случилось?» — спросила и подпухшими водянистыми глазами пристально посмотрела на солдатика. Тот заерзал на стуле. «Мы ехали в одной машине, в кузове, уже в Германии. Рядом упал снаряд. Один я жив остался, и то…» — он показал глазами на костыли. «Понятно, все понятно, — проницательно сказала тетя Паня. — Но ты был ранен и ничего не помнил, да?» — «Разумеется. В госпитале очнулся. Во мне еще осколок остался…» — «Откуда же знаешь, что остальные погибли?» — «Мне так в госпитале сказали, повезло, мол, тебе…» «Так, — упрямо продолжала свои вопросы тетя Паня. — Так. А вдруг еще кому-нибудь повезло, — настаивала она. — На войне сколько таких случаев было!» Солдатик не спорил с тетей Паней. Он возил тонким пальцем с обгрызенным в край ногтем по столу, следуя сложному рисунку клеенки. Таня следила за его пальцем — он обводил им только синие линии, а красные, желтые и зеленые не трогал. И весь сосредоточился на этом — не потерять синюю линию. «Мог он быть отброшен взрывной волной?» — «Мог», — повторял солдатик, и палец его останавливался на синей линии. «Мог в беспамятстве оказаться в госпитале или, не дай бог, в плен попасть?» — «Мог», — тяжело вздыхал солдатик и продолжал свой витиеватый путь по синей, запутанной, беспрерывной линии. «Вот!» — торжествующе сказала тетя Паня. Солдатик с надеждой поднял глаза, посмотрел на нее. «Можно я пойду? — попросил он. — Мне бы засветло до вокзала добраться».
С того дня тетя Паня стала непререкаемо верить в чудесное возвращение сына. Однако замкнулась, с Таней и ее мамой почти не разговаривала. Сама, тяжело дыша и с трудом передвигая отекшие ноги, ходила в магазин, топила в свою очередь печь, убирала кухню. От помощи отказывалась. Себя не жалела. Ноги натирала какими-то душными мазями, лечилась травами, которые привозила ей из деревни сестра — тетя Анюта. И гнала от дома ребят, как только они собирались играть на скамейке под солнышком и под ее форточкой. Ребята за это нарочно громко выли и визжали, но на всякий случай убегали к дому, где жила с детских лет подруга Таниной мамы — Калерия Ивановна.
И вот ту сторону, вместе с домом тети Кали, начали сносить. Просто приехал бульдозер и по-деловому сгреб три дома в одну кучу. Уходили люди на работу — дома́ напротив стояли, а вернулись — мусорная куча вместо них.
Таня с Генкой теперь шли после уроков сразу домой. Обедали, мыли и убирали посуду, садились рядом на диван, и только кот мог бы подробно рассказать, что происходило затем, но кот молчал, делал вид, что не смотрит в их сторону, сидел на подоконнике под алой геранью, равнодушно наблюдал воробьев в тополях, вздрагивал белым кончиком пушистого хвоста. К приходу с работы мамы все выглядело очень мило: Генка сидел в одном углу дивана, у окна, с учебником в руках, Таня — за столом писала конспект завтрашнего занятия. Кот лежал в другом углу дивана и делал вид, что спит, потому что в доме ничего, собственно, не произошло. Мама умывалась и ела на кухне, чтобы не мешать ребятам заниматься. Потом собиралась к задушевной подружке своей Калерии. Генка видел в окно, как Полина Дмитриевна неторопливо переходила заросшую травой улицу, стучала подружке в окно. Каля кричала в открытую форточку: «Иди, иди, жду», — и учебник падал на пол, конспекты взмахивали белыми неисписанными страницами, как чайки крыльями, кот настораживал уши, разводил их в стороны, но, не уловив ничего для себя нового, широко, откровенно зевал, вытягивая переднюю лапу с розовыми подушечками и выпуская сразу все когти, словно любуясь ими, их величиной, совершенством и чистотой полировки. Кота интересовала только его лапа. А то, что Таня уже рядом с Генкой, — это их личное дело. В конце концов, они любят друг друга.
Потом тетя Каля уехала в Медведково.
