Мокрый снег липнет к ногам. Везде талые лужи, машины въезжают в них, и грязный снег, холодный, неприятный, вылетает из-под колес, плюхается на тротуары, посыпанные серо-желтым, насквозь сырым песком.
Евгения Владимировна идет в телеателье по будничному делу: какой-то антенщик Ерохин А. А. обманул клиента, старую женщину.
Очень долго не начинается весна в этом году. Как хмурая осень — ее начало. Тепло и мерзко, сыро, липкий, грязный снег. И то далекое пионерское жаркое лето вспоминается Евгении Владимировне по дороге.
Это оказался он. Посмотрел на копию квитанции. Распахнул перед Евгенией Владимировной дверь на склад.
— Главное в профессии антенщика — не попасть на глаза начальству, — весело сказал он ей.
И стал отмеривать провод.
Под сводчатыми потолками склада тускло желтели лампочки. Евгения Владимировна перестала следить за Санькой, но все время видела его высокие новые заграничные ботинки с блестящими заклепками.
Потом пришел директор. И она опять выручила Саньку.
Санька взял трешку.
— Можно сказать, договорились, гражданочка! — слышит она его ленивый уверенный голос.
…Евгения Владимировна не любит смотреть телевизор. Она остается на кухне, сидит на табурете и все мечтает: вот настанет настоящая весна, и она непременно соберется в леса, около которых прошло детство, побродит по местам наивных и отчаянных боев. Увидит все те же холодные стволы берез и зеленый теплый туман вокруг них. И друг почувствует себя сильной.
В комнате, где стоит телевизор, сумрак, окно задернуто шторами: сын и бабушка смотрят детскую передачу.
Надо торопиться с ужином: муж предупредил, что будут гости, придут на международную встречу по боксу. Очень решающую.
К ним теперь часто приходят приятели смотреть телевизор.
— Отлично работает, — одобряют они. — Видимость и четкость на уровне мировых стандартов!
Муж доволен. Ерохин при нем ставил новую антенну, потому что Евгения Владимировна в тот вечер задержалась в лаборатории.
— Главное — иметь своего антенщика, — объясняет приятелям муж Евгении Владимировны. — В наш век сплошной техники он необходим каждой семье, как домашний врач в недалеком прошлом. Нам просто повезло: Ерохин прекрасно знает свое дело, и потом — какой обаятельный, симпатичный парень! Улыбка такая располагающая. Всем в жизни доволен, не то что наш брат… Вот за такими будущее, правда, Женя? — обращается он за подтверждением к Евгении Владимировне, которая вошла в комнату и слышит его последние слова.
— Нет! — отвечает она быстро и уверенно. Но объяснить ничего не может и добавить тоже. Из-за этого волнуется. Краснеет. Но все-таки ожесточенно повторяет: — Нет, нет…
Здесь были легкими шаги, как на Луне. Казалось, оттолкнешься от поверхности — и взлетишь над дорогой, над зеленой горой.
Такая неожиданность: от зимы — в чужую весну. Сразу после морозных, вьюжных, мартовских суток, через двадцать один час поездом, — на перронах соленые огурцы в мисках, теплая картошка в серой сморщенной кожуре, бледные моченые яблоки в эмалированных ведрах, горячие джанкойские чебуреки, и стоп, машина, приехали: Симферополь. Душный, сладкий воздух, театрально цветущие кусты; мокрые, бессильные, только что из почек молодые листья каштана зябко дрожат на гладких, обогретых солнцем ветках.
И оттого, что все это появилось сразу после московской зимы и внушало мне обманчивое ощущение легкости и свободы, я вдруг прониклась беспокойным недоверием ко всей этой яркой бутафории. К пышным, бело-розовым, как зефир, цветам миндаля, которые облепили ветви, пока на них нет листьев, к ненатурально синему плоскому чистому морю, в котором еще никто не купался, к красным карасям — они мерзли в водоеме вокруг лукавого каменного мальчика с каменным лягушонком в руке.
А по земле, по обнаженным корням, шел шорох. То ли молодая трава так бесцеремонно ворошила засохшие слежавшиеся старые листья и росла через них, то ли черные дрозды торопились устраивать свою судьбу, потому что была весна.
Среди великолепных цветов миндаля и персика, вернее, под ними, под желтыми лепестками кизила и темно-бурыми каплями иудина дерева черные дрозды казались легкими остроугольными кусками антрацита. А у каждого дрозда клюв сверкал, как тонкий клинышек оранжевого пламени.
Они были неуместны в этой пышной праздности со своими бесконечными домашними заботами. Редко взлетали над землей, а когда взлетали, то невысоко, словно боялись потерять из виду что-то необходимое им внизу. И все молча, оттого что в клювах ветки, травинки, пушинки — для гнезда.
Эти хозяйственные, всегда озабоченные птицы были похожи на души умерших тружеников: дом ли, гнездо ли — одна забота.
Раньше я их никогда не видела, но они сразу показались мне знакомыми, поэтому я стала расспрашивать у всех, что это за птицы. Их было много вокруг. И мне объяснили: черные дрозды.
«Странно», — подумала я.
