Легкие и блестящие, как куски антрацита около голландки. Кладу ладони на белый горячий кафель, прижимаюсь к нему щекой и слышу, как сию же минуту в дверях комнаты появляется бабушка с большим противнем в вытянутых напряженных руках. Она торопится к столу, на котором расстелено чистое полотенце, наклоняет над ним противень, и на полотенце, шепотом охая, ахая, съезжают замечательные бабушкины пироги — один другого прекраснее. Я по запаху узнаю́, какая у них начинка: с мясом, с капустой или с рисом, яичком и луком. А бабушка возвращается на кухню, где грозно гудит пламя в русской печке — полна коробочка золотых воробышков. Бабушка берется за следующую партию пирогов, которые она готовит к домашнему празднику.
Когда в семье много народу — и праздников много.
Если печь прикрыта заслонкой, в кухне сумерки. На столе белеют пироги. Ждут своей очереди.
Но бабушка открывает заслонку, берет кочергу, чтобы подтянуть противень. Все вокруг сразу веселеет. Из печки вместе с горячим воздухом выплывает знакомый головокружительный запах и распространяется по кухне. Бабушка стоит перед печкой — вся в огненном зареве, как воин: со щитом-заслонкой в одной руке и копьем-кочергой в другой. Седые волосы как серебряный шлем, и вся она — воинственная и сосредоточенная, знающая свое дело, сильная и побеждающая.
Потому что огонь горит в печке так, как нужно ей, и пироги удаются, как она задумала, и скоро соберутся за столом ее дети, которых она вырастила такими, какими хотела их вырастить.
Черные дрозды снуют среди кустов, и мне хочется быть ближе к ним, как будто только в них та сила, которая в эти неприятно облегченные дни притягивает меня к земле и напоминает о чем-то главном, что попадает к человеку в годы детства, но потом открывается ему и узнается им всю жизнь.
У меня пока нет слов, чтобы назвать это главное, и я волнуюсь, что могу так и не вспомнить его, незабытое, но беспокойством и суетой каждого дня загнанное в такие далекие уголки памяти, что еще неизвестно, обнаружится ли теперь оно.
Мне тяжело от этой ялтинской легкости.
И очень хочется протянуть руку и погладить горячие черные перья тихой птицы.
…Высокая старая женщина появилась среди чужой ей крымской зелени. В черном, свободном даже на ней пальто. С широким черным крепдешиновым шарфом на седых волосах. Один конец его закинут назад, чтобы шарф не сползал с головы.
У нее мягкие дряблые щеки и подбородок, но морщин совсем нет. Я все знаю о ней. Чистые, синие-синие глаза. И как же она смотрит на меня, господи, почему я все не могу поймать ее взгляд — так далеко-далеко теперь она. Сколько ни всматривайся…
Бабушка моя, как ты узнала, что чем дальше, тем невозможней мне без тебя? Пожалуйста, побудь здесь. Смотри, какая красота! Каждый прутик цветет…
Я боюсь оглянуться вокруг, чтобы назвать бабушке еще что-нибудь замечательное, — вдруг потеряю ее снова? Но раз бабушка здесь, значит, тут все правильно и все настоящее.
— Бабушка…
Вот когда ты вернулась. «На пути правды жизнь, и на стезе ее нет смерти», — я точно знаю, моя бабушка не читала этих слов. Она ничего не читала — была неграмотная. Но так она жила, что эти слова о ней. Поэтому мы снова вместе. «На стезе ее нет смерти» — вот в чем дело.
И черная птица дрозд тихо взлетает над землей.
Я почему-то часто пыталась рассказать в те дни разным людям о том, что вот ведь как интересно, совпадение какое, — оказывается, тут везде встречаются черные дрозды; я-то их вижу впервые, а они мне как родственники: у моей бабушки (она умерла столько-то лет назад, да, совсем старой) девичья фамилия — Дроздова.
В Староселье, Оленинского района, где бабушка родилась, было много Дроздовых. Родственников и просто знакомых между собой.
Бабушка все собиралась поехать посмотреть, не осталось ли кого, кто помнит ее. Я это держала в памяти, потому что хотела попроситься вместе с бабушкой. А то как же я останусь без нее — я без нее не проживу. Но ее Староселье сожгли немцы. Это бабушка услышала по радио. И все равно каждое лето она собиралась туда.
Я не знаю, что происходит с памятью и вспомню ли я когда-нибудь так подробно свое детство, как помню сейчас бабушкино по ее рассказам. Рассказывала она мало, потому что часто молчала — от усталости. И, может быть, я так ничего и не услышала бы от нее, если бы не бомбежки.
Мы пережидали налет в бомбоубежище, и бабушка праздно опускала на колени свои тяжелые в набухших венах руки, недовольная вынужденным сидением без дела, когда у нее большая семья и дел невпроворот. Бабушка жалела меня, потому-то, пока она занималась по хозяйству, я должна была гулять на свежем воздухе, чтобы расти здоровой. В бомбоубежище было сыро и все слышно, — как воют и свистят бомбы, как бухает и ухает то далекий, то близкий взрыв. Теперь я понимаю: бабушке не хотелось, чтобы я прислушивалась к жестоким военным звукам, — и она стала рассказывать мне о своем детстве.
