— Но я хочу тебе напомнить, что открытка датируется началом девяностых…
— Так, прекрати. Ив… это совсем другая жизнь Мириам. Жизнь, которая не имеет ничего общего с довоенным миром.
Леля встает и придавливает пальцем окурок.
— И так всегда! Ты и в детстве была упрямая, вобьешь себе что-то в голову и споришь до конца, — сказала она и вышла из комнаты.
Но я прекрасно знала, что мама вернется. Она докурила пачку, так что ей все равно надо было сходить наверх и взять из блока новую.
— Ну ладно, тогда объясни мне, что тебе дает это «М. Бувери»…
— Так вот. Автор открытки мог обозначить Мириам как адресата разными способами. Он мог назвать ее Мириам Рабинович или Мириам Пикабиа. Но он решил написать «Мириам Бувери», то есть использовать фамилию ее второго мужа. Так что… Я должна побольше узнать об Иве.
— Что тебе надо знать?
— Например, какие у вас с ним были отношения?
— Близких отношений не было. Он как бы держал дистанцию. Я бы сказала… не выказывал своего отношения.
— Он был добр к тебе?
— Ив был очень добрым, тонким и умным человеком. В общении со всеми, особенно с собственными детьми. А со мной — нет. Почему? Я не знаю…
— Может быть, он видел в тебе призрак Висенте?
— Может, и так. Они с Мириам унесли с собой множество тайн.
— Я бы хотела уточнить одну вещь, мама. Однажды, говоря об Иве, ты сказала, что с ним случались приступы. В чем они проявлялись?
— Он вдруг как будто терялся, впадал в панику. Словно проваливался куда-то. А потом в июне шестьдесят второго года произошло что-то совсем странное. Он говорил по телефону, обсуждал что-то связанное с работой. И вдруг стал заикаться. И десять лет после этого припадка Ив не мог работать.
— Не вполне. Незадолго до смерти он написал странное письмо: «Не раз мне представлялось, что некоторые враждебные силы могучи, непобедимы, но все это я теперь совершенно забыл».
— Но о каких враждебных и могучих силах речь? Что он забыл и что всплыло в памяти? Что он имел в виду?
— Понятия не имею. Интуиция подсказывает, что это связано с событиями, которые произошли во время их тройственного существования в конце войны. Но я мало что знаю о том периоде. Вряд ли я смогу помочь тебе по-настоящему.
— Ты ничего не знаешь?
— Нет, я потеряла след Мириам после того, как она пересекла демаркационную линию вместе с Жаном Арпом в багажнике машины и оказалась в том замке в Вильнев-сюр-Ло.
— И до каких пор ты не можешь проследить ее жизнь?
— Я бы сказала, вплоть до моего рождения в сорок четвертом году. Между этими двумя датами мне ничего не известно.
— Ты даже не знаешь, как в жизни Мириам и твоего отца появился Ив?
— Нет.
— И никогда не пыталась узнать?
— Ну знаешь, дочка, для меня заглядывать в спальню родителей как-то…
— Тебе неловко?
— Скажем так: разное бывало в их жизни… И не мне судить. Они жили так, как считали нужным. И потом, надо делать поправку на войну.
— Я постараюсь узнать, мама, я проведу розыски самостоятельно, восстановлю этот период жизни Мириам.
— Тогда действуй одна.
— Если я выясню, кто прислал открытку, тебе будет интересно узнать?
— Сама решишь, когда придет время.
— А как я пойму?
— Есть одна еврейская поговорка, может, она даст тебе ответ. На идиш это звучит так: A khave iz nit dafke der vos visht dir op di trem ni der vos brengt dikh bekhlal nit tsi trem.
— И что это значит?
— Настоящий друг не тот, кто вытрет тебе слезы, а тот, кто не доведет до слез.
Август 1942 года. Мириам уже почти две недели скрывается в замке Вильнев-сюр-Ло. Однажды она просыпается среди ночи и видит мужа. Висенте приехал из Парижа и говорит ей неправду: будто бы он звонил ее родителям и у них все в порядке. Мириам закрывает глаза: скоро дни неопределенности уйдут в прошлое, исчезнут без следа. Еще до рассвета они покидают Вильнев на машине, которой Мириам никогда раньше не видела, курс — на Марсель. «Вопросов не задавать», — напоминает себе она.
