— Не то еще увидишь! — Стильман с холодным бешенством посмотрел на меня.
Спустя три дня надзиратель вывел меня из камеры, не дав проститься с товарищами. На дворе стучал мотором тюремный автобус без окон. Меня толкнули в него и, открыв одну из кабинок, захлопнули дверцу. Прислонившись к стенке темного шкафа, я прислушался. В соседней кабинке заперли женщину. Она тихо всхлипывала. Куда же нас отправляют? В суд? Не похоже. Теряясь в догадках, я стоял неподвижно, чувствуя, как немеют ноги. Теперь я уже слышал, как и в других тесных ящиках-кабинах ворочались, вздыхали люди. Наконец кто-то снаружи скомандовал: «Поехали!» — и дверца автобуса с лязгом закрылась.
Я жадно внимал шуму улицы, улавливая и звуки машин, и людские голоса. Что-то сейчас делает Джон? А Клара? Возможно, идет по Ленокс-авеню и не думает, что я рядом. Мучительные раздумья нахлынули на меня. Что теперь сделают со мной?
Часа через полтора автобус остановился. По узкому проходу забегали конвоиры, с грохотом распахивая кабинки. Открылась и моя. Я вылез из машины, зацепившись за подножку, и зажмурился от солнечных лучей, бивших в глаза. Говор сотен людей оглушил меня. Бритые и небритые, старые и молодые, стриженные наголо и обросшие, лохматые мужчины разговаривали между собой, что-то делали, куда-то спешили. И в этом хаосе сначала было трудно разобраться. Все напоминало большой вокзал, и пассажиры, запрудив зал и широкую каменную лестницу, теснились как будто к выходу на перрон, Сходство с вокзальной суетой придавали и вещи. У каждого что-нибудь да было. Мешки и чемоданы. Сумки с хлебом и бельем. Разные узлы.
Топот ног, скрип железных дверей, выкрики надзирателей — все повторялось стократным эхом под высокими сводами зала. Но впечатление беспорядочной суеты быстро сменялось ощущением строго налаженного, почти автоматического порядка, которому каждый из вновь прибывших подавленно подчинялся.
Я не успел передохнуть, как надзиратель сунул мне в руки мой чемоданчик, отобранный при аресте. «Может, освободят, раз возвратили вещи», — подумал я. Но надзиратель, заслонив рукой глаза от режущих лучей солнца, сердито крикнул: «Вываливай свое барахло в мешок! Скидывай казенную одежду и одевайся в свое. Ремень и галстук выкинь вон». Подавив вздох, я торопливо надел пропахшие карболкой штаны и пиджак.
— Иди сюда! К столу! — скомандовал усатый длиннорукий тюремщик.
Вдоль стен стояли столы. За каждым сидел человек в форме. Не поднимая головы, иссохший, как мумия, писец скороговоркой спросил меня: «Имя, год рождения, национальность?» И сыпал все новыми и новыми вопросами.
Я едва успевал отвечать. Он одним взмахом что-то помечал в бланке, лежавшем перед ним. Когда закончили опрос, двое человек в халатах подхватили меня под руки и поставили перед следующим столом, заполненным баночками, бутылочками с черной жидкостью, разными валиками, стопками бумаги разных форматов, какими-то щипцами, крючками.
Один из них быстрым движением ловко мазнул по моим пальцам черной мазью, другой в то же мгновение притянул мою руку к разграфленному листку на столе и слегка, почти нежно, нажав мои пальцы, оттиснул их отпечатки. Затем намазал обе ладони и тут же рядом отпечатал мои пятерни на листке.
— Следующий! — выкликнули очередного «клиента».
Меня подцепил тюремный парикмахер в белом балахоне.
Он поспешно провел холодной никелированной машинкой по моей голове, по подбородку и усам, отскочил в сторону, стряхивая волосы, и крикнул: «Следующий!» Я даже не успел пожалеть о своих кудрях, ворохом лежавших на полу.
Тип в очках бесцеремонно толкнул меня дальше.
— Становись прямо! Вот так. — Он щелкнул фотоаппаратом, сняв меня. — Теперь боком. Алле! В профиль. Так. — Сфотографировав, он велел снять пиджак.
— А сейчас зафиксируем тебя с медалью «за услуги». — Он навесил мне на грудь планку и мелом жирно вывел пятизначный номер. — Сюда смотри, арестантская морда. Вот так. Есть анфас, теперь в профиль. За снимком заявишься после освобождения, если не сдохнешь! Следующий!
Я не успел ответить фотографу, сутулый дядя приказал мне раздеться догола, встать у стенки, разлинованной на сантиметры. Смерил мой рост, записал в бланк, неотступно кочевавший за мной от стола к столу. Толстуха, единственная женщина в этой толчее, записала цвет моих глаз, форму носа, отсутствие золотых зубов, количество пальцев на ногах и руках и еще что-то.
— Убирайся! — грубым басом приказала она, отсылая меня к истукану с ключами в руках. Взяв вещи под мышку, я пошел за ключником, он, схватив бланк, повел меня по холодным ступенькам на второй этаж. Тут было сравнительно тихо, лишь глухой несмолкаемый гул, как жужжание растревоженного улья, слышался от дверей, длинной вереницей тянувшихся по одной стороне коридора.
Сердце мое упало. Значит, вновь камера.
Надзиратель без всяких предисловий распахнул одну из дверей, и душный парной воздух пахнул на меня, как из бани. Робко перешагнув порог, я остановился. Дальше податься было некуда: огромная камера до самого порога была полна людей. Кто-то крикнул:
— Дверь закрой!
