Однажды осенью ночью я забрел на незнакомую мне улицу. Все здесь было необычно. После узких захламленных и шумных стритов Манхаттена на этой улице было просторно и тихо. Не было сумасшедшей пляски реклам и воющих выкриков джазбандов. За чугунными и бронзовыми оградами таились небольшие двухэтажные особняки. Свет фонарей, пробиваясь сквозь густую листву платанов, освещал лужайки, дорожки и клумбы перед домами. Все спало за оградами. И на улице тоже была тишина. Только изредка промчится бесшумно машина, отражаясь в мокром асфальте. Вечером прошумел дождь, и свежий запах деревьев и цветов кружил голову. Почти сельская улица в центре Нью-Йорка! Вот это удивительно. Здесь, пожалуй, нам, бедным людям, появляться опасно. Нужно скорее выбираться отсюда. Я поспешил к Ист-Риверу, не оглядываясь на спавшие таинственные особняки. И вдруг мой слух поразила чудесная мелодия От неожиданности я остановился, ухватившись за бронзовую решетку ограды, слушал музыку, и она сразу захватила меня, пронизав всего. Звуки рояля и скрипки плыли откуда-то сверху, сквозь стволы деревьев и листву, то грозные, с нарастающим раскатом, то печальные, светлые. Сердце мое затрепетало. Я поднял несмело голову и увидел желтый квадрат окна на втором этаже коттеджа. Из него-то и лились эти прозрачно-хрустальные волны. Я не видел музыкантов и не задавался вопросом, кто они. Просто стоял и слушал, слушал, позабыв обо всем. Больше не думал о голоде, терзавшем меня, ни о том, что нет пристанища, что я очень одинок, и не знаю, что ожидает меня завтра. Все куда-то исчезло. Мне даже почудилось, будто где-то давным-давно я слышал эту музыку, хотя твердо знал, что впервые в жизни слышу ее. И все же что-то до боли знакомое было в этой музыке.
Передо мной всплыл жаркий день. Я иду, держась за юбку матери, по пыльной, теплой дорожке между колосящимися хлебами. Далеко-далеко виднеются крыши нашего села. Над ними — купол белой церквушки, как расплавленная золотая капелька. В небе ни облачка. И где-то в голубени поет жаворонок. Перед нами мелькают стрижи, то припадая к земле, то взмывая над желтеющими хлебами. Я устал и едва-едва иду.
— Будет дождь — говорит мать пересохшими губами. — Потерпи немножко, Кудряш… Скоро будем дома.
Сколько мне тогда было лет? Пять? Шесть?
А чудесная музыка все звучала. Я не знаю, долго ли я так простоял, вдруг чья-то рука тяжело легла мне на плечо. Я обернулся, весь еще во власти воспоминаний. Это был полисмен, сразу вернувший меня к беспощадной действительности. Он, не говоря ни слова, указал дубинкой в конец улицы. Я машинально поднял упавшую кепку и побрел прочь, вытирая глаза обшлагом старой куртки, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.
В Нью-Йоркском порту мне не светило, как говорят моряки. На причалах появляться нельзя, тем более, если подойду к советскому пароходу, в случае прибытия такового. Сразу же меня заберут полицейские или агенты ФБР. Да и советских судов по-прежнему не было ни в одной гавани порта. Поразмыслив, я решил уехать в Сан-Франциско. Там Тихий океан, за океаном — Россия, много пароходов, и, возможно, мне удастся достичь родных берегов.
Найдя знакомого проводника Тома, я упросил его спрятать меня в вагоне, чтобы выбраться из Нью-Йорка. Добрый негр согласился, и вечером перед отходом поезда завел меня в кладовушку вагона. Поезд тронулся. Было очень неловко сидеть, сжавшись комочком на пыльном полу, но экспресс уносил меня все дальше и дальше от Нью-Йорка. Увеличивая скорость, нырнул в туннель, миновал Нью-Арк и поспешил к Трентону. Тут стоял лишь пять минут и снова тронулся в путь, минуя один за другим городки, бесконечно похожие друг на друга.
Чувство облегчения и надежды и вместе с тем грусти охватило меня. Я навсегда покинул город, в котором испытал столько горя! Но не только горя. Я познал радость дружеского участия и первую любовь. Клара, Клара! Никогда не забуду тебя, золотой луч моей жизни в эти тяжелые годы.
Сидя на полу в кладовке вагона, я вспоминал минувшее. Сон не шел ко мне. Только глубокой ночью я задремал. Утром поезд пришел в Филадельфию. Здесь проводник сменился. Том дал мне большой сверток с едой, и мы распростились.
— Желаю тебе удачи и счастья. Не попадайся только «быкам» — полицейским. Через месяц-два доберешься до Сан-Франциско, — напутствовал меня Том.
Я спрыгнул на влажный песок, перешел пути, на которых стояли товарные составы, и, обойдя какие-то постройки, выбрался в город.
Путь мой лежал на запад. Где пешком, где на попутной машине, я неуклонно двигался вперед, иногда с компанией бездомных безработных, а чаще в одиночку. Одному было легче «голосовать» на дороге и удавалось проехать с каким-нибудь шофером двадцать-тридцать миль. Но по вечерам становилось тоскливо, и я присоединялся к компании таких же, как я, бродяг.
Бездомных людей на дорогах было сколько угодно. Они скитались от города к городу, от фермы к ферме в поисках заработка. Некоторые даже с семьями. Наступала осень, и безработные спешили на уборку урожая в плодородные равнины Миссисипи и Миссури.
