Машинально я обернулся, чтобы выполнить приказание, и оглушительный взрыв смеха ошеломил меня. Со всех сторон — и сверху, и снизу — дико хохотали, захлебывались в хохоте рожи. Смеялись во всех ярусах нар, широко раскрыв рты, глядя на меня. Грохотала вся камера.
— Ой, дурак! Ой, дурак! — выкрикивал, захлебываясь, парень, сидевший прямо на полу возле моих ног.
— А он кинулся закрывать!
— Ну и глуп. Первый раз в тюрьме!
— А он кинулся закрывать! — не мог уняться бородатый полуголый парень, тыча пальцем в мою сторону.
Цыганского вида арестант, в одной майке, с кудрявой бородкой, шагая через лежавших и сидевших на полу людей, подтягиваясь руками за верхние этажи нар, когда невозможно было пройти, пробрался ко мне.
— Я староста. Чего стоишь? Располагайся у порога. Постепенно, как будут изымать из камеры, будешь двигаться по порядку. Понял?
— Понял. Но чего они ржут как лошади? — махнул я в сторону хохотавших людей.
— Не обижайся. Видать, тебя первый раз посадили. Не тревожься. Двери за тобой всегда надзиратель закроет. Уж больно смешно, как ты бросился закрывать, вот потому и грохочут, — беззлобно ответил бородач.
Не зная, куда приткнуть свой мешок, я положил его на пол и сел на него. Вдруг мокрый комок подкатил к горлу, и меня стошнило.
В камере кипели страсти. Триста с лишним человек с трудом уживались друг с другом. Все было в постоянном движении. Одних уводили, других приводили. Дверь камеры постоянно раскрывалась. То приносили обед — и тяжелые металлические миски с жидким супом плыли от дверей к окну. Последние доедали «обед», а уже наступало время «ужина», и передние принимались за еду. Воздух был спертый, душный. Все лежали или сидели в одних трусах. Каждый хотел поскорее передвинуться к окну, где было свежее. Через неделю, постепенно перемещаясь на освободившееся место, я достиг окна.
Дожил и до того дня, когда освободилось место на верхних нарах. Но перелезть туда не успел: уродливый горбун вызвал меня из камеры. Не ожидая ничего хорошего, я вышел в коридор. В конце его была канцелярия. Проковыляв к столу, горбун велел встать мне у стены и внятно прочитал телеграмму:
— «Белянкина Павла освободить без подписки».
Я услышал главное — «освободить», закружилась голова, и я чуть не потерял сознание. Что значит «без подписки», я не понял, но не спросил, боясь, как бы горбатый начальник не прочел мне что-нибудь другое.
— Забирай свои вещи, и чтобы через минуту тебя не было в тюрьме. Твое счастье.
Однако за ворота я вышел только через час, так как пожелали еще раз снять отпечатки моих пальцев и сфотографировать на память в трех видах: анфас, в профиль и в рост.
Вечер. Моросит дождь. Я медленно бреду, сам не зная куда. Мне негде приклонить голову, негде спрятаться от пронизывающей все тело сырости. Вчера еще было сухо, солнечно, и я спал на пожухлой траве центрального парка, а сегодня погода переменилась — и на мокрой земле не заснешь. В подъездах домов устраиваться опасно, заберут полисмены. В порт нечего и соваться. Полицейский Гарриман предупредил меня об этом. Имя мое в черных списках у всех боссов, и на работу меня не возьмет ни одна собака.
Прошел месяц, как я вышел из тюрьмы. Сразу же по выходе из тюрьмы я поехал в Гарлем к Кларе. Так хотелось увидать Клару и друга Джона. Поднявшись из собвея на улицу, я поспешил к знакомому дому. Но замедлил шаги, сомневаясь, не ошибся ли. Может, это не тот дом. Он выглядел немым и еще более печальным, чем прежде. Вход во двор был закрыт деревянными щитами, и во всем доме не было ни души. Что же случилось? Где Клара? Куда девались все жители? Я зашел в овощную лавку напротив и спросил старую негритянку:
— Мэм! Где же все люди? Почему дом пустой?
Продавщица овощей, вытерев мокрые руки фартуком, пристально посмотрела на меня и ответила:
— Я вас узнаю. Вы тот белый, что ходил к старому Джону.
— Да, да, мэм! Но где же они?
— Ах, мистер! Случилась беда! Старого Джона и его сына кочегара забрала полиция. Молодой-то такой упрямый, вздумал скандалить с белыми.
— Из-за чего?
— О господи! Джон возвратился из плавания словно сумасшедший. До этого маленького сынишку Клары загрызли крысы. Да, крысы. Они и раньше беспокоили жильцов, набрасывались на детей. А тут как взбесились, накинулись на крошку Сэнди и на Клару. Пока вскочили, зажгли свет, крысы перегрызли горлышко у малыша и покусали Клару. Это было страшное зрелище, мистер!
Негритянка заплакала, утирая слезы краешком фартука.
— Старого отца Джона тоже искусали, пока он отбивал крошку. Клара сошла с ума. А на следующую ночь крысиное стадо подобралось к барышне Юлии. Знаете, что живет на втором этаже. Гулящая девушка. Пришла ночью, уснула, а крысы набросились и загрызли. И в больнице ничем не могли помочь. Умерла…
— А Джон был дома?
