Взглянув вверх, я не увидела солнца и, только обернувшись, заметила вдали его бледный диск, окутанный облаками, словно луна смертных в сумерках. Путешествия в Аркадии действительно довольно странные, если нам удалось преодолеть такое расстояние.
– Подходи-покупай! Подходи-покупай!
– Двери в никуда! Двери в мечты! Двери в мысли!
Брат Кэтрин Хелстон обнял меня и притянул к себе.
Страх, поселившийся в глубине моего горла, отступил. Я сглотнула и, несмотря на всю горечь, ощутила еще и удивление. Грандиозные колонны и ветхие витрины из дымчатого стекла выглядели интригующе.
Я чувствовала себя совсем крошечной, ничтожной среди стихийно возникших зданий. И тогда-то поняла, что все здесь чересчур большое. Дверные проемы – слишком высоки, окна – слишком широки. Столы с их содержимым располагаются чуть выше, чем стоило бы для удобства покупателей.
По рынку бродили фейри, очертаниями смутно напоминавшие людей, и фейри помельче, но раскинувшиеся строения по размерам никому из них не подходили. Когда русалка привстала на перепончатые пальцы ног, чтобы дотянуться до дверной ручки, меня начали донимать вопросы: для кого или для чего изначально предназначались такие здания и улицы? И что стало с этими существами?..
Среди толчеи из чешуйчатых, мохнатых, диковинных тел мелькнула оранжево-золотистая вспышка, похожая на закатную полосу.
– Это же… – пробормотала я брату Кэтрин Хелстон.
– Что? – рассеянно отозвался он. Его внимание привлекли какие-то яркие безделушки, и мы задержались. Как бы мне ни хотелось коснуться драгоценностей, я сопротивлялась.
– Показалось, что я увидела знакомого.
С перекладин лавочки гроздями свисали жемчужины цвета бури. На подносах были разложены кольца, в каждое из которых был вправлен поблескивающий кошачий глаз. Некоторые были вырезаны в форме миниатюрных замков, на вершине которых суетились крохотные люди. Я гадала, что приводит их в движение – магия или маленький заводной механизм? А может быть, ни то ни другое?
– Как же нам найти что-нибудь во всем этом? – спросил брат Кэтрин Хелстон. – Мне и половина не известна.
– Можно спросить, – ответила я, – было бы у кого…
Рынок был полон народа, хотя никто не выглядел особенно расположенным к расспросам. Кругом суетились, торговались, кричали и сплетничали друг с другом. Разевались рыбьи рты, щебетали клювы, а на мордах неестественно поджимались губы.
– Разве эта брошь не похожа на ту, что ты раньше носила? – спросил брат Кэтрин Хелстон.
На прилавке лежал грубо отлитый оловянный мотылек. Я удержалась от того, чтобы до него дотронуться, но вспомнила его тяжесть в моей руке, когда я неумело вскрывала им замки в школе. Эту брошку я приколола сестре Кэтрин Хелстон на ее похоронах. Помню, как наклонилась поцеловать ее ледяные губы, и этот мотылек сверкнул на черном платье.
– Похожих брошей много, – сказала я. – Не может она быть той самой.
– Хорошенькая монетка за хорошенькую безделушку, – произнесла торговка, глядя на нас тусклыми глазами. Когда она говорила, ее челюсть громко щелкала.
Улыбнувшись мне, брат Кэтрин Хелстон вытащил из кармана британский пенни и вложил его в механическую руку торговки, прежде чем я успела возразить. Рот лавочницы открылся и закрылся с чем-то отдаленно напоминающим человеческий смех, и она указала на брошку.
Брат Кэтрин Хелстон приколол ее мне на платье, и моя ладонь принялась играть со знакомыми деталями. Я знала, что это не может быть похороненная брошь, но она казалась очень похожей. Пальцы нащупывали те же неровности на олове, те же шероховатые швы.
– Прекрасно, – сказал брат Кэтрин Хелстон.
Я попробовала улыбнуться, но замялась. Пытаясь сгладить неловкий момент, я отвернулась и окинула взглядом базар.
Кое-что не давало мне покоя с тех пор, как он начал выстраиваться вокруг нас. Все это что-то напоминало.
И тут я поняла: базар походил на коллекцию мисс Лусии Марч. Та искусно создавала в витринах сценки с множеством кукол. Она с огромным удовольствием лепила, прищурившись, различные фигурки и цветы, покупала стеклянные кораблики, чтобы поставить рядом со своими войлочными птицами и бумажными бабочками. Я провела много часов, помогая ей переставлять растрепанных кукол вокруг заваленных товаром прилавков и картонных соборов.
На это и был похож базар. В нем ощущалась та же нереальность. Слишком много стеклянных, пустых глаз. Ни одного предмета подходящего размера, ни одного предмета, сделанного из того, из чего следовало бы. Сплошь восковые цветы и птицы из фетра.
– Вы продаете двери? – спросила я.
– Еще я продаю замки, если угодно, – ответил унылый фейри и пожал плечами, напоминавшими раковину улитки, которую он таскал на спине. Этот фейри сколачивал из дверей навес. – Замки прекрасная штука, знаете ли, они защищают тело и разум.
– Разум? – переспросил брат Кэтрин Хелстон. – Как же они могут повлиять на разум?
– Сквозь дверь в него можно войти. Хотите спать без сновидений – запечатайте ее крестом из холодного железа [94].
– Любую дверь? – спросила я.
