Его лицо, конечно, притягивало взгляд. Чистые, ясные черты, напоминавшие о классических статуях, твердая линия подбородка и прямой нос, широкий лоб, бесцветный и неподвижный, словно выточенный из мрамора. Я с готовностью увидела в нем собственное отражение, но если мой вариант нес в себе некую нелестную шероховатость, его обладал совершенством и гармонией. Это были мои тусклые глаза, но более ясные и голубые, мои кудри, но более мягкие, мои губы, но более полные.
Посчитает ли его незнакомка таким же красивым, каким считаю я?
Заметит ли в его ноздрях, лбу, губах нечто, что, по моему мнению, указывало на беспокойную и пылкую натуру?
– Красота не имеет большого значения, брат. Вряд ли она вообще имеет значение, – произнесла я, заставляя себя отвести взгляд.
– Неужели? И ты не перечисляла в уме мои многочисленные недостатки? – Он фыркнул от смеха, и я украдкой снова взглянула на него. – Знаю я этот твой пронзительный взгляд, Кэти.
– Тогда знаешь и то, что не стоит дальше на меня давить, – ответила я. – Если хочешь, могу отказаться от своего первого ответа. Но другого ты не получишь.
Звон колоколов возвестил о прибытии настоящих гостей.
Мы с Лаоном побрели к парадным дверям, вслух гадая о том, кого же пригласила Бледная Королева. Под ногами похрустывали серебряные и золотые листья, впечатываясь в пышные восточные ковры. Между зеркалами и портретами длинной галереи можно было разглядеть не больше дюйма дамасских обоев. Весело потрескивал большой камин, его высокое и горячее пламя довершало иллюзию зимы.
Первым это увидел Лаон.
Он ткнул пальцем в сторону стены, я проследила за его жестом до щели, которая появилась на обоях между одним из портретов и украшенным драгоценными камнями зеркалом.
Внезапно в щель вонзился нож и неровно разрезал ее донизу. Даже со своего места я видела, что за порванной бумагой лишь голая кирпичная кладка, а вовсе не какое-то иное место. И все же из прорехи в обоях потоком заструились стрекозы, каждая из которых несла в своем раздвоенном хвосте переливающуюся тьму.
Следом внутрь шагнула старуха с оленьими рогами. Она втащила за собой трех смеющихся призраков, фигуры которых вырисовывались из клубящегося дыма. Ветвистые рога старухи украшали извивающиеся розовые дождевые черви. Призраки сбросили капюшоны, под которыми оказались плотные и похожие на человеческие лица, и скинули с плеч скрывавший их туман.
И тут портреты зашевелились.
В основном на картинах были изображены вполне человеческие лица и вполне человеческие наряды, но когда изображенные создания принялись вставать и выбираться из своих полотен, стало ясно, что первое впечатление было ошибочным. Тюдоровская дама в гейбле[70] оказалась наполовину змеей и перекинула через раму свой длинный блестящий хвост. Мужчины превратились в кентавров, отступили от края картины, а затем галопом помчались к нам и запрыгнули в галерею. Бархатные одежды одной из леди распахнулись, когда она поднялась, и я увидела, что все у нее – и платье, и украшения, и плоть – из розового мрамора.
Войдя в длинную галерею, гости огляделись своими нарисованными глазами. Шероховатость масла, отпечатки пальцев художника, мазки кисти по-прежнему были заметны на их неподвижных лицах.
Затем лица отделились и стали масками на украшенных лентами ручках. У многих под ними была лишь странная пустота. Исключением из правила была каменная женщина, поскольку оказалась целиком выточенной из мрамора. Взгляд ее ничего не выражал. Пострадавшая от непогоды и осыпающаяся, она лишилась носа и половины подбородка.
Усеивавшие галерею листья прорезали светящиеся письмена. Разобрать текст было невозможно, но он начал выгибаться, пока не сложился в круг. Вдалеке ударил гром, и в центре круга появился человек в красном колпаке. Он помахал рукой другому фейри, и я увидела на его ладонях глаза, которые плакали кровью. Когда мужчина вошел в бальный зал, его спутник протянул ему одну из масок.
– Кажется, она пригласила всех, – пробормотала я. Странность и многообразие гостей снова поразили меня, я поняла, насколько глупа, поверхностна и ограниченна теория Парацельса для понимания фейри. – Кроме Парацельса. Не думаю, что его хоть когда-нибудь приглашали на званые вечера.
Лаон оглянулся и в замешательстве нахмурил брови.
– Иначе он встретил бы там половину этих фейри, – пояснила я, – и тогда пересмотрел бы свою теорию о стихиях.
– Ну, не знаю, фейри с рыдающими-кровью-глазами-на-ладонях можно привязать к воде, – сухо заметил брат.
Из камина повалил дым. Раздался тяжелый стук и треск дров.
Что-то – или кто-то – упало в трубу.
Из по-прежнему пылавшего камина вынырнула фигура. Роста она была внушительного. И нахмурилась, войдя в галерею и глядя на нас с братом угольно-черными глазами. Лицо ее пересекали белые шрамы, остальное тело покрывала лоснящаяся ярко-красная от свежих ожогов кожа. Фигура неуклюже отступила от камина, и плоть ее запульсировала и засочилась кровью. Черная сажа и белый пепел взлетали и липли к опаленной одежде.
