Начинает играть вальс. Соблазнительный ритм убаюкивает нас своим нежным покачиванием. Лаону не нужно спрашивать, стану ли я танцевать. Его ладонь ложится на мою, наши руки встречаются, наши пальцы сплетаются. Я чувствую пьянящее тепло брата рядом с собой, перед собой, вокруг себя. Он обнимает меня крепче, чем следовало, и наши ноги летят по усыпанному звездами полу.
Нас кружит дурманящий вальс. Наши ноги порхают по мрамору, по осколкам тысяч разбитых зеркал, по снежинкам, висящим в чернильном небе.
Мы и юны, и стары в этом странном соединении времен. Одновременно бежим сквозь вереск и спорим об его отъезде в миссию. Препираемся из-за игрушечных солдатиков и блуждаем по саду. Смотрим на гроб нашего отца и отчаиваемся из-за долгов, доставшихся нам в наследство. Все мгновения нашей общей жизни переплетаются перед глазами. Я чувствую, как в груди затягивается давно знакомый узел.
Мои пальцы скользят по его коже, и я нахожу написанные на ней слова, тайны, которые всегда предназначались мне. А пока читаю его душу, его руки раскрывают мою. Мы следуем за каждым несказанным словом, каждым влажным багровым клеймом, выжженным в книге человеческой плоти.
Единые плотью и кровью, мы связаны друг с другом. Мы сплетаемся теплой кожей, и я нахожу собственное имя в книге его души. На мгновения, которым нет конца, наши миры уменьшаются до сцепленных рук, прикосновений губ к обнаженной плоти и погружения друг в друга.
Я не хотела просыпаться.
Комнату наполнил слабый и неясный солнечный свет. Утро наступило самым решительным образом, но я перевернулась на другой бок и отказывалась вставать.
Поэтому и не услышала стук мисс Давенпорт, и она ворвалась в мою комнату с подносом в руках.
– Вот, подумала, что вы захотите позавтракать, – бесцеремонно сказала она. – Я-то хочу, и мне гораздо удобнее прервать ваше утро, чем утро вашего брата.
– Спасибо, – растерянно ответила я и поднялась.
Глаза были полны песка. Я накинула халат и шаль поверх ночной рубашки. Несмотря на мою надежду, что рукотворная зима Маб закончится вместе с маскарадом, утренний воздух был по-прежнему холодным.
– Ну нельзя же спать вечно. За балом всегда следует охота.
– Разве она не вечером? – Я потерла глаза, избавляясь от остатков сна, скопившихся в уголках глаз, и пока говорила, он испарился окончательно. Хотя его теплое прикосновение ощущалось на коже, даже когда я плеснула в лицо ледяной водой.
– Верно, но я все равно хочу позавтракать, – мисс Давенпорт поставила на стол большой поднос.
Тот был завален всевозможными блюдами, оставшимися после вчерашнего вечера. Рубиново-красные виноградины покрывала филигрань бледно-зеленого льда. Тонко нарезанный ростбиф был скручен в маленькие розетки и завернут в листья свежей зелени. Главном образом, мяты. Кусочки печенья в форме снежинок – и покрытых глазурью, и нет – были перемешаны с пряничными совами. Комковатые, неудавшиеся сконы[75] лежали в корзинке рядом с волованами [76], из которых сыпалась аппетитная сладкая и соленая начинка.
– У вас дверь не заперта, – произнесла мисс Давенпорт, бросив взгляд на дверцу, выходившую в пустоту.
– Ой! – Засов действительно выскочил, и я решительно вернула его на место. – Она разболталась и часто открывается, пока я не вижу. Должно быть, я слишком… устала прошлой ночью. Чтобы проверять.
– Я тоже слышала о том, что произошло прошлой ночью, – тихо и боязливо добавила она.
Я почувствовала, как узел у меня в груди затянулся. В мысли вторглись бессмысленные образы из моего сна. Отчаявшись сменить тему, я произнесла:
– Я все еще не посолила еду, – а затем отыскала на столе солонку и потрясла ею над виноградом и печеньем.
– Я слышала об иллюзии и о том, как вы сбежали…
– Зачем вам соль в еде? – вставила я.
