Часа два я читала, с комфортом устроившись в постели. К сожалению, выбор книги оказался не самым удачным. Новеллы леди Тьмы — интересно, они сами себе такие псевдонимы придумывают или издательство старается? — отличало большое количество эротических сцен, причём достаточно откровенных. За пределами этих сцен героев хотелось придушить подушкой, поскольку вне занятий сексом вели они себя как набор статистов-новичков, которых внезапно вытолкнули под луч прожектора, требуя сыграть главную роль, зато когда персонажи всё-таки возвращались к разврату… Что неудовлетворённой девушке, что изголодавшейся по мужчине сирене читать подобное на ночь категорически нельзя! К тому же, в отличие от «Развратной леди», в «Игрушке» был тройничок. Я искусала себе губы, моя рука несколько раз пробиралась под одеяло, скользила вниз по напряжённому, жаждущему прикосновений телу, но я вспоминала о нашей эмпатической связи и хорошем слухе членов братства и руку отдёргивала. Ещё чего не хватало, чтобы Гален заметил, как я тут себя удовлетворяю в его отсутствие. Конечно, поделом ему, сам виноват, но вдруг он того и добивался? Может, нравится ему наблюдать или подслушивать, не зря же, в конце концов, в нашу первую ночь Вэйдалл сразу увёл меня в ванную и воду посильнее включил. И ещё обронил, что портит кому-то вечер.
Всё-таки Гален извращенец. Моральный!
Хотя, признаться, хотелось устроить маленькое представление. Откинуть одеяло, лечь в соблазнительной позе, постонать погромче, с чувством, тогда, глядишь, лорд Порочность, резко переквалифицировавшийся в его светлость Я-правильный-зануда, и сам бы прибежал как миленький… Ведь не считает же он, что это я должна и обязана являться пред его светлы очи и едва ли не насиловать могущественного собрата ордена Двенадцати прямо на диване?
Наконец, не дочитав до финала буквально несколько страниц, я отложила книгу на прикроватный столик, выключила лампу и вытянулась под одеялом. Халат я давно сняла и оставила в кресле, спать обнажённой я не стеснялась. В доме тихо, дождь по-прежнему моросил за окном, убаюкивая своей нежной вкрадчивой песней, и я не заметила, как подкрался сон…
…Жарко.
Очень жарко. Кожа мгновенно покрылась испариной, несколько судорожных вдохов горячего сухого воздуха, и дышать стало нечем. Я схватилась за горло, глядя на огненную пропасть перед собой. Так обычно изображают место, куда после смерти должны попадать люди, совершившие при жизни много неблаговидных поступков.
В пылающую бездну летели монеты. Золото тускло сверкало и исчезало в алой пучине, на которую даже просто смотреть было больно. И в попытке отвести взгляд, сосредоточиться на чём-то другом я проследила обратный путь монет.
Вэйдалл. Он стоял на другой стороне пропасти, полускрытый трепещущим в воздухе маревом, и равнодушными щелчками отправлял в бездну монету за монетой. И сколько я ни всматривалась, не могла понять, откуда они берутся в его руке. Потемневшие, блёклые, они появлялись словно из ниоткуда и растворялись в небытие.
— Ты знаешь, сколько их было? Сотни, тысячи? Почти два с половиной века жизни долгий срок, — задумчивый голос Арлеса звучал возле моего уха.
Я знала, что это не демон, только образ в моём сознании. Откуда? Пёс его разберёт.
— День за днём, жизнь за жизнью, — продолжал Арлес, или кто там принял его облик. — Одной больше, одной меньше — какая им разница? Им всё равно, какими бы мотивами они ни прикрывались, как бы себя ни оправдывали. Они привыкли жить так, как живут, а все эти рассуждения о привязках, браке, заботе о своей паре… всё тлен, суета и отсрочка неизбежного.
— Чего? — произнесла я хрипло, с трудом. Пересохшие губы не подчинялись, язык будто распух, а горло изнутри царапали невидимые песчинки.
— Ты везучая птичка. Что ты видела плохого в своей жизни? Я имею в виду, действительно плохого, ужасного, печального, того, что касалось непосредственно тебя и что ты не могла ни предотвратить, ни изменить. Ах да, смерть любимого папочки. Сколько тогда тебе было? Восемь лет, девять? Настоящая трагедия для маленького птенчика. Вот папа был, и вот его нет, и больше он никогда не придёт, не возьмёт тебя на руки и не скажет: «Смотрите, как выросла моя Жени».
Очередная монета по дуге рассекла воздух и исчезла в огне. Мне хотелось закрыть уши ладонями, хотелось закричать, но я не могла шевельнуться, не могла вымолвить ни слова. Только наблюдала беспомощно, обречённо за тёмными кругляшками.
Я давно не вспоминала о папе, о чёрной трещине, расколовшей наше с сестрой беззаботное детство надвое. Но я давно смирилась с его смертью, смирилась и оплакала, тогда и позже, когда стала старше, осознаннее. Почему вдруг мысли об отце вылезли сейчас?
