— А ты… — я помедлила в нерешительности. — Ты знаешь, что с ними стало? Ну, с твоей семьёй?
— Не знаю.
— И не пытался что-то выяснить?
— К моменту вступления в орден мне порядком опостылело быть вечным старшим братом, присматривать за младшенькими, наставлять их на путь истинный, надоело сидеть в нашем городке, который был в два раза меньше Тирса и находился в ещё большей глуши. Я, со своей силой, человек только наполовину, а на другую половину почти что бог, великий и могущественный, и должен торчать Дирг знает где, проживать скучную жизнь мелкого горожанина, присутствовать при свиданиях младших сестёр, дабы женишки не полезли им под юбки раньше свадьбы… — Гален усмехнулся сухо, с оттенком сарказма. — В общем, за предложение изменить свою жизнь и мир к лучшему я ухватился с радостью. А через несколько месяцев понял, что скучаю по семье. Братство изнутри оказалось… не слишком-то братским, но пути назад уже не было. Первое время я анонимно отравлял родным деньги, тайно приезжал в наш городок, когда подворачивалась возможность, и наблюдал за ними издалека, пока однажды меня не застукал наш с Вэйдом наставник, собрат Марк. Он сказал, что если я действительно люблю свою семью и желаю им добра, благополучия и долгой жизни, то должен в последний раз прислать им деньги и больше никогда не приезжать к ним и не пытаться выяснить что-либо о них. Потому что если об этом узнает кто-то другой из старших, то от моей семьи избавятся, как орден избавляется от любых ниточек, привязывающих нового собрата к его прошлому. Ещё Марк добавил, что так мне легче думать, будто мои родители и впрямь прожили долгую и счастливую жизнь, в конце которой не оказались в нищете, брошенные и позабытые собственными детьми, братья не пошли по кривой дорожке, не спились и не погибли, будучи зарезанными в драке или при иных, не менее вдохновляющих обстоятельствах, а сестры не умерли от родильной горячки или побоев нерадивого мужа. Вот так вот, птичка моя, — Гален посмотрел на меня безмятежно, улыбнулся, да только в улыбке застыла горечь, разочарование в собственных юношеских надеждах и чаяниях, сожаление о прошлом, о том, что было когда-то, но не ценилось тогда надлежащим образом.
— Фамилия Скай настоящая?
— Фамилия моего отчима и, к счастью, достаточно распространённая, чтобы не вызывать подозрений, — мужчина сел. — Где-то там, в архивах братства, мы все записаны под фамилиями матерей, потому что не можем претендовать на фамилии приёмных отцов, к тому же у некоторых из нас таковых и вовсе не было, а как звали наших биологических папаш, никому не ведомо. Вступая в круг, мы вообще отказываемся от любых фамилий и титулов, оставляя только имя и тем самым подчеркивая отсутствие привязки к какому-либо роду или месту.
— Это жестоко — жить без корней, без понимания, кто ты и откуда, отказаться от семьи, от близких людей, от того, что тебе по-настоящему дорого, — шевельнувшееся было чувство жалости я подавила сразу, понимая, что Галену моя жалость не нужна, а сожалений ему и своих хватает. — Просыпаешься однажды и осознаёшь, что все твои родные и друзья умерли…
— Вопрос привычки, — нарочито беззаботно пожал плечами Гален. — Они так и так могли умереть досрочно, а два века спустя умерли все и наверняка. Какой смысл теперь переживать и убиваться из-за отсутствия корней? Их давно уже нет, никого из них, и я ровным счётом ничего не могу ни поделать с этим непреложным фактом, ни как-либо изменить его. И на самом деле мне повезло: у моей семьи был шанс прожить свою жизнь. Получилось ли это хоть у кого-то из них — разговор отдельный.
— А у родных Вэйда? — уточнила я осторожно. Последние фразы Галена наводили на закономерные и не слишком приятные мысли, что везло-то отнюдь не всем членам ордена.
— Если захочешь подробностей, спросишь его сама, я же отвечу коротко: его мать и сестра, которых он обожал, погибли в результате несчастного случая примерно за месяц до вступления Вэйда в братство.
— А отец… вернее, приёмный отец?
— Тот вроде сам сдох, впрочем, вряд ли о его смерти кто-то сожалел. По словам Вэйда, отношения у них были паршивые, характер у папаши тяжёлый и он подозревал, что единственный сын — вовсе не его плоть и кровь.
Я растерянно смотрела на собеседника, пытаясь осознать, что, возможно — или даже скорее всего, — от семьи Вэйдалла избавились, как могли бы избавиться от родни Галена, узнай о его к ним тайных визитах другой собрат, как с давних пор избавлялись от всех, кто становился не нужен ордену или слишком уж настойчиво путался под ногами.
— И… как он пережил? — и Вэйдалл ещё ни разу не упоминал о своей матери и сестре.
— Плохо, — в глазах Галена мелькнула тень давней печали. — Наверное, поэтому он едва не умер после ритуала посвящения.
Если Гален хотел добить меня новой информацией, то у него это определённо получилось.
— Едва не умер?!
— Теперь наша птичка сыта? — мужчина невозмутимо указал на пустые тарелки, словно и не сообщил только что ничего из ряда вон выходящего.
