Ход времени мы определяли по цветению наших комнатных растений, смене сезона дождей периодом засухи и размерам Акбара. Отец окреп, стал немного передвигаться по комнате. Иногда мы стояли у окна и смотрели на Тадж-Махал, любуясь его многоликостью: мавзолей был столь же непостоянен, как ребенок. На рассвете он был бледно-голубой, сразу после полудня – белее, чем слоновая кость. До вечера мавзолей искрился, а на закате начинал сиять, как позолота, и, когда солнце уходило за горизонт, окрашивался в цвет крови.
Эти дивные картины зачастую причиняли боль, потому что Тадж-Махал вызывал воспоминания о наших любимых, и тогда меня и отца охватывала неизбывная грусть. Я часто плакала, вытирала слезы и опять плакала. Отец плакал редко, чаще он уходил в себя, будто медитировал. Стоял у окна и немигающим взглядом смотрел на мамину усыпальницу. Мухи садились ему на лицо, муэдзин призывал мусульман на молитву, но отец ничего не чувствовал и не слышал.
Однажды, когда заточение нам особенно было невыносимо, мы решили отпустить Акбара на волю. Разве могли мы держать его взаперти, когда сами так мучились в тюрьме? И вот отец просунул сквозь прутья решетки руку в перчатке, на которой сидел Акбар. И тот вдруг оказался под открытым небом. Мы попрощались с ним, и отец дернул рукой. Наш сокол взлетел, стал парить над рекой, делая круги и взмывая все выше и выше. Он поднялся в облака, высоко-высоко, и мы подумали, что он, возможно, понес весточку маме.
Несмотря на нашу попытку распрощаться с ним навсегда, Акбар нашел дорогу домой. Утром следующего дня я проснулась с улыбкой на губах, потому что сокол опять сидел на своем излюбленном месте на стропилах. Я надела перчатку, вытянула руку, и он, явно довольный, опустился на нее и сидел до тех пор, пока я не устала его держать. Позже я кликнула двух охранников и попросила поймать для нас мышь. Они принесли крысу, и вчетвером мы наблюдали, как Акбар быстро с ней расправился.
Когда Акбар демонстрировал нам свои охотничьи навыки, я часто думала о Ладли. Моя подруга из года в год столько делала для меня, и что же я дала ей взамен? Что дали ей ее боги? Детей у нее не было, ей приходилось путешествовать с мужчиной, которого она ненавидела. Каково ей было сопровождать Аурангзеба во время военных походов против деканцев или персов? Одному Аллаху известно, что ей приходилось терпеть, ведя жизнь за пределами Агры, живя месяц за месяцем в продуваемом шатре.
Мы слышали много рассказов о войне, потому что в период нашего заточения велись яростные сражения. Иногда мы смотрели, как наше войско отчаливает на баржах на юг под звуки рогов и пение солдат. По прошествии нескольких месяцев это же самое войско, обычно значительно поредевшее, возвращалось, но фанфары не возвещали об его прибытии.
Навещавшие нас вельможи рассказывали о волнениях в Агре. Сам Аурангзеб давно уж не появлялся в нашем городе, но разрушительное присутствие правителя ощущалось всюду. Например, мы узнали, что он повысил налоги, чтобы оплачивать свои военные кампании. Народ постоянно выступал против войны, выходя на улицы, что было неудивительно, ведь вдовы просили милостыню на каждом углу, и зерно изымалось как у богатых, так и у бедных, чтобы кормить сотни боевых слонов. И все же, несмотря на непопулярные налоги, государственная казна продолжала неумолимо пустеть.
Более того, поскольку Аурангзеб всегда выказывал презрение к искусству и теперь проводил политику, направленную против всякого творчества, многие художники и мастера покинули Агру, перебравшись ко дворам более гостеприимных правителей. Мой брат не был обеспокоен их отъездом, а вот знать роптала. Интеллектуальная аура Агры, которую столь усердно пестовали отец и Дара, аура, прославившая наш город, исчезла.
Должна признаться, что по мере того, как шли месяцы, проходили годы, я все меньше и меньше тревожилась об усугубляющихся недугах империи. Мои мысли занимали только Иса и Арджуманд; я все время пыталась представить, какой стала дочь. Я никогда не думала о ней как о мертвой, потому что этого я бы не вынесла. Мне с трудом удавалось жить, не видя, как она взрослеет. Ведь было столько вопросов, которые мы могли бы задать друг другу, мы об очень многом могли бы поговорить.
И с Исой тоже.
Как же я скучала по нему. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как его ладони касались моего лица. Я пыталась оживить в памяти наши беседы, все до одной, но мне все труднее было вспоминать, как звучит его голос, и от этого я плохо спала по ночам. У меня даже не было его портрета, и я боялась, что забуду форму его резко очерченного подбородка, теплоту его неровной улыбки. Это были самые страшные из моих мыслей.
