– У меня не было выбора, – объяснила я. – Иначе он просто никогда не отпустит вас. И мне пришлось пообещать ему кое-что взамен.
– Мне безразлична участь твоего брата. Меня волнует наша судьба, – сказал Иса. – Уйдет еще...
– Строй быстрее, – прервала я его. – Пусть мечеть простоит не десять столетий, а всего одно.
– Нет, ты не можешь уехать.
– Ты наверняка сумеешь ускорить строительство. Султан говорит, нужно три года, а ты дострой за два.
– Почему ты должна уехать?
– Как ты думаешь, Иса, много ли деканцев отказались бы убить сестру Аламгира?
Наступила тишина. Я знала, что мои слова причинили им боль, и жалела о том, что открыла правду так скоро. Пожалуй, лучше было бы подождать до последнего дня. Возможно...
Арджуманд резко выпрямилась, нарушив ход моих мыслей.
– Мы вечно ждем мрамор, отец, – решительно заговорила она, и мое сердце преисполнилось гордости за дочь. – Мы зря выбрасываем плиты с повреждениями, нужно использовать их для облицовки потолков и тех мест, где не будут заметны глазу изъяны материала. Также мы могли бы песчаник частично заменять древесиной. Мы могли бы...
– Много чего сделать, – добавил Иса, стараясь улыбаться. – Да, пожалуй, мы могли бы достроить мечеть за два года. Но разве нет другого выхода?
Я покачала головой:
– Этот самый лучший. Даже если мы сбежим отсюда, до Агры мы не доберемся. Султан схватит нас и... – Я умолкла, взяла одной рукой руку Исы, другой рукой – руку дочери. – Мы жили в разлуке пять лет. Потерпим еще два года, а уж потом никогда не расстанемся.
– Обещаешь? – спросила Арджуманд.
– Обещаю, дитя, обещаю.
Иса потянул себя за бороду – по старой привычке, которую я позабыла.
– Тогда его любимая мечеть будет не более чем красивым зеркалом, которое приятно взять в руки, но легко разбить.
– Султан ничего не понимает в архитектуре, – с уверенностью сказала Арджуманд. – Быка и то труднее обхитрить, чем его.
Мы рассмеялись. Несмотря на близость неминуемой разлуки, настроение у нас улучшилось. Стремясь положить конец разговору о расставании, я сказала:
– Мне кажется, Арджуманд, ты понравилась Шиваджи.
– Понравилась?
Я вздохнула, глядя на ее озадаченное лицо. Возможно, в строительстве она и разбиралась, а вот о мужчинах, увы, ничего не знала.
– Нам надо о многом поговорить, – добавила я.
Иса вновь наполнил вином наши чаши, мы вместе выпили. Вино согревало нас. Мы ели, смеялись, не думая о том, как уже поздно. Мы беседовали так, как только могут беседовать люди, связанные крепкими семейными узами: внимательно слушали друг друга, если требовалось, выражали одобрение или сочувствие. Перед самым рассветом Арджуманд поцеловала нас, желая спокойной ночи, и поднялась во вторую спальню. Я и Иса, долго сдерживавшие свои чувства, обнялись. В присутствии Арджуманд я была обязана сохранять самообладание, но теперь, в объятиях любимого мужчины, заплакала. Иса тоже перестал сдерживать слезы.
– Как же я тосковала по тебе, – прошептала я. – Это было... почти невыносимо.
– Для нас тоже.
– А Арджуманд? У нее все хорошо?
– Она молодец, Ласточка. Первый год, конечно, было очень тяжело. И хотя сам я думал, что ты погибла, ей клялся, что ты жива. Она каждый вечер заставляла меня это повторять. И я клялся, клялся, клялся, пока она со временем сама в это не поверила. Она ободрилась, я учил ее строить, наблюдая, как она превращается в женщину.
– А ты сам? Как ты сам жил?
Шершавой подушечкой большого пальца он провел по моей щеке.
– А я не жил, – тихо признался он. – Разве что внешне. Но, взглянув на мечеть, ты поймешь, что часть меня умерла, когда ты оставила нас. Эта мечеть не вдохновляет. Я не видел тебя, когда строил ее, и потому ее стены безликие. В них нет изящества, нет любви.
– Из нашей тюремной камеры в Красном форте, – сказала я, блаженствуя в его тепле, – виден Тадж-Махал. Я смотрела на мавзолей, пока у меня не начинали дрожать ноги. Думаю, Аурангзеб специально поместил нас в помещение с видом на мамину усыпальницу – надеялся, что мы сойдем с ума. Но он недооценил нас. Отец, глядя на мавзолей, испытывал не боль, а удовлетворение, а я улыбалась, иногда смеялась. Потому что Тадж-Махал напоминал мне все то хорошее, что было в моей жизни, все то, за что я должна быть благодарна судьбе. – Губы Исы коснулись моих губ. Коснулись нежно, будто он заново меня изучал. Он хотел еще раз поцеловать меня, но я отстранилась и спросила: – Я постарела?
– Что?
– Мужчин... все старое утомляет.
– Мы взрослеем вместе, моя Ласточка. Не стареем, а просто взрослеем.
– Но моя красота увядает.
– Твоя красота? Красота – это чувство, а чувства вечны.
– Так бывает?
Иса в упор посмотрел на меня. Взгляд его темных глаз пронизывал душу.
– Далеко отсюда есть горы. Листва деревьев на самой высокой из них меняет окраску в зависимости от времени года. Это поразительное явление. Из зеленых листья становятся золотыми, потом багряными. И знаешь, осенние листья красивее, чем весенняя листва. – Он наклонился, вновь целуя меня. – Твоя красота, Джаханара, как те листья. Она только становится богаче.
