– План довольно опрометчивый.
– А у тебя есть лучше?
– Нет, но будь осторожна, Джаханара, – прошептала Ладли. – У Аурангзеба не все в порядке с головой. Он на всех бросается.
– Он всегда был таким.
– Это верно. Но в последнее время совсем обезумел. Дергается от малейшего шороха, как девственница в борделе.
– Теперь он должен успокоиться. Ведь Кхондамир мертв, а значит, он может не бояться, что я подошлю к нему убийцу.
– Этот выродок обложил новым налогом каждого, кто не исповедует его веру, Джаханара. Всех неверных, как он нас называет. Тех, кого Аурангзеб не может заставить принять ислам, он наказывает, забирая у них половину урожая. Половину! Нашим зерном он кормит своих боевых слонов, а наш народ умирает с голоду. И когда доведенные до отчаяния люди поднимают бунт, он посылает против них этих же самых слонов. Каждую неделю гибнут десятки людей. А еще, как будто недостаточно одного налога, он запретил индийцам строить новые храмы. И даже восстанавливать те, что нуждаются в ремонте. А если храм тайком отремонтировали и Аурангзеб об этом узнал, его сподвижники оскверняют десять других храмов.
Я поражалась безрассудству брата. Упомянутый Ладли налог, джизья*, в старинные времена взимался, но был отменен несколько десятилетий назад.
– Сколько раз на него покушались? – спросила я.
– У него врагов больше, чем прокаженных, хотя он устраняет каждого, в ком подозревает угрозу для себя. Ты жива лишь потому, что он думает, будто победил тебя. Он тебя подавил, убил твоего мужа, а тебя оставил в живых лишь для того, чтоб ты напоминала ему о его победе.
– Что же мне делать?
– Твои страдания доставляют радость этому червяку. Продолжай тешить его самолюбие. Пусть думает, что ты предпочла бы умереть, чем жить. Делай вид, что ты пала духом, и, когда стражники доложат ему, что ты совсем сдалась, он будет трубить, как слон во время спаривания.
– Умница, Ладли! – воскликнула я, довольная тем, что наш разговор вернул Ладли ее прежний пыл.
– Я не шучу, Джаханара. Ты сможешь одолеть его только в том случае, если он будет считать тебя побежденной.
* Джизья – подушный налог, взимавшийся с немусульманского населения стран мусульманского Востока.
Я кивнула. Мы снова обнялись. Я шепотом сообщила подруге, где и когда она должна встретиться с Низамом. Разумеется, его имя я от нее утаила: хотела сделать сюрприз им обоим. Сегодня вечером я посвящу Низама в свой план, и завтра он будет на седьмом небе от счастья, когда узнает, что ему предстоит отправиться в путешествие вместе с Ладли.
Я поправила покрывало на ее голове и сказала:
– Спасибо, моя подруга.
– Благодарить будешь в Калькутте, хитрая лисица. – Она игриво, как в детстве, ущипнула меня за щеку. – Лучше молись, чтоб я на обратном пути не увела у тебя твоего мужчину.
– Не уведешь, – сказала я, подавив смех.
– Это почему же?
– Тебя ждет другой.
– Вот еще, – саркастически хмыкнув, произнесла Ладли.
– Я тебя люблю, – сказала я, целуя подругу в лоб. Она хотела что-то сказать, но я продолжала: – Будь осторожна в Декане. И до встречи в Калькутте. Скоро мы снова будем вместе, снова будем молоды.
Я последовала совету Ладли и довела себя до жалкого состояния. Целую неделю после ее отъезда я ничего не ела – только пила сок и воду. Я сильно похудела, едва держалась на ногах. Перестала ухаживать за лицом и волосами. Ходила босиком, в грязной одежде. Словом, всячески старалась показать, что я сломлена и пребываю в глубокой печали.
Я не позволяла себе впасть в бредовое состояние, но меня часто посещали видения, когда я не спала. Картины моего детства, строительства мавзолея, ночей, проведенных с Исой. Со временем я научилась ценить эти видения. Они переносили меня из моей камеры в более счастливую пору моей жизни.
Я и отец угасали вместе. Он не хотел, чтобы я в своем ослабленном состоянии ухаживала за ним, иначе наши тюремщики непременно заподозрили бы, что я притворяюсь. В конце концов, как я могу ухаживать за ним, если не способна позаботиться о самой себе? При обычных обстоятельствах я отговорила бы отца от его решения, но я сама была обессилена – едва поднималась с пола, у меня начинала кружиться голова. Мы оба знали, что ему лучше находиться с мамой в раю, чем со мной в этой камере. И отец чахнул.
Через месяц после побега Ладли к нам явился Аурангзеб. Увидев меня, он ухмыльнулся, обозвал меня жалким ничтожеством и попросил Аллаха простить мне мои грехи. Я не отреагировала на слова брата, вела себя так, будто вообще не сознаю, что он стоит передо мной. Но в тот день все мое существо обратилось в слух и зрение. Лицо Аурангзеба дергалось, видно было, что чувствует он себя плохо. Вероятно, по-своему он любил Ладли, и ее предательство глубоко его ранило.
