– Я... засыпаю.
Врач и повитуха покинули шатер. Я горячо целовала ее лоб, льнула к ней так же, как тогда цеплялась за корягу на реке.
– Не уходи, прошу тебя, – просила я. Мой мир умирал вместе с мамой.
– Наклонись ближе, – сказала она, едва шевеля губами.
Я приблизила свое лицо к ее лицу:
– Останься.
– Я... ты нужна мне.
– Я? – спросила я с изумлением.
Мама попыталась поднять голову. Я наклонилась еще ниже. Мама повернула голову так, что ее губы почти касались моего уха.
– Позаботься о нем, – прошептала она едва слышно.
– Но, ма...
– Ты сильная... очень сильная.
– Нет, я не хочу, чтобы ты умирала. Ты должна быть с нами.
– Прошу тебя.
– Ты не можешь покинуть нас!
– Прошу тебя, Джаханара.
У мамы был взгляд беззащитного человека, и я, хоть меня и душило горе, увидела в ее глазах тревогу. Я глянула на отца. Тот сидел на коленях, опустив голову к ногам мамы.
– Я попытаюсь, – пообещала я, глотая слезы.
– Я люблю тебя. И горжусь, очень горжусь тобой. – Мама знаком дала мне понять, чтобы я поцеловала ее.
Я крепко обняла ее и прижалась к ее губам, впитывая в себя ее тепло, не желая ее отпускать. Наконец я поднялась, уступая место отцу. Он тоже поцеловал маму, но не так, как я: нежно прикоснулся к ее губам. Когда он отстранился от нее, она сказала с улыбкой:
– Любовь моя.
– Да? – отозвался отец.
– Ты... – Голос ее слабел. – Окажи мне милость. – Отец кивнул. Казалось, он утратил дар речи. – Во-первых, – продолжала мама, – всегда... заботься о наших детях. И во-вторых, влюбись снова.
– Нет, – отец покачал головой, – моя любовь принадлежит тебе.
Мама едва заметно кивнула:
– Тогда построй для меня что-нибудь... что-нибудь прекрасное. И навещай мою могилу... в годовщину моей смерти.
– Клянусь! – сказал отец и заплакал как ребенок.
Мама начала задыхаться.
– Я хочу умереть... чувствуя тебя... прикасаясь к тебе.
Отец склонился к ней. Взяв ее на руки, он прошептал:
– Я всегда буду с тобой, моя самая прекрасная любовь. – Ее губы дрогнули, но она не издала ни звука. – Всегда, любовь моя, – плача, повторил он. – Всегда...
Потом он поцеловал маму. И продолжал держать до тех пор, пока она не перестала шевелиться.
Мы оба плакали.
И вместе с нами плакало небо.
Тех, кто уверовал в Коран,
И тех, кто следует иудаизму,
И назореи, и сабеи,
Кто в Господа и в Судный день уверил
И на земле творит добро,
Ждет щедрая награда у Аллаха.
На них не ляжет страх,
Печаль не отягчит[17].
А поцелуи могут быть вечны.
– Что было, Джаха, – тихо спрашивает Гульбадан, – после того, как она умерла?
– Отец, – отвечаю я, заставляя себя отвлечься от воспоминаний, – заперся в маленькой комнате и никому не показывался на глаза. Даже мне. – Я умолкаю, вспоминая, как сильно мне хотелось его утешить. Конечно, мне самой он тоже был нужен, ибо мое горе было неизбывным. Я жаждала ощутить его любовь, пусть это его чувство было несравнимо с тем, что он испытывал к маме. – Мы слышали, как он все время плачет и молится, – добавляю я сдержанно после короткой паузы, ставя свою чашку. – Наконец, когда он вышел к нам две недели спустя, глаза у него были до того красные и воспаленные от слез, что с тех пор ему пришлось носить очки.
– Правда? – спрашивает Рурайя надтреснутым голосом, беря меня за руку.
– Правда, дитя мое. Отец вышел из той комнаты другим человеком. Он был надломлен. Больше он никогда уже не любил. – Я сжимаю ладонь Рурайи, поглаживаю ее большим пальцем. Тогда я была молода и не могла в полной мере постичь разумом всю горечь его утраты. Но теперь я его понимаю. Потому что я знаю: горе – самое сильное из всех чувств, не считая любви.
– И потом он начал строить... – высказывает предположение Гульбадан.
– Да, – подтверждаю я, и все мое существо наполняется светом. – Вознамерившись воздвигнуть памятник, достойный его любви, он призвал величайшего архитектора империи – юношу, способного превращать нефрит в цветы, мрамор – в рай.
– И кто же это был?
– Иса. Великий человек.
Павлиний Трон по-прежнему поражал великолепием, но мужчина, восседавший на нем, уже не блистал.
