Выспавшись, я пошла в другую часть гарема, чтобы поужинать на просторном дворе вместе с отцом, Дарой и Аурангзебом. После смерти мамы мы редко за ужином смотрели представления, но сегодня вечером отец распорядился, чтобы нас развлекали танцовщицы. Едва мы устроились на кашемировом ковре, перед нами в танце закружились девушки. Как всегда, тела их прикрывал прозрачный шелк. К лодыжкам у них были привязаны колокольчики, ритмично позванивавшие в такт их плавным движениям.
Обычно умиротворяющий танец девушек доставлял мне наслаждение, но сегодня меня занимали тревожные мысли. Разговор зашел о мирном договоре с персами, и я попыталась дать совет. Аурангзеб, естественно, поднял меня на смех, и это меня обрадовало: значит, он ни о чем не подозревает. Я могла только догадываться, почему мой брат ратует за войну, но мне было совершенно ясно, что он из тех, кто жаждет крови.
Аурангзеб и Дара имели одинаковое телосложение, но выглядели совершенно по-разному. У Дары лицо было круглое, как спелый арбуз, у Аурангзеба – худощавое и жесткое. В отличие от отца и Дары, Аурангзеб отращивал только усы, и шрам на его подбородке сразу бросался в глаза. Одет он был довольно просто: белая туника, черный кушак, красный тюрбан. К кушаку был прикреплен кривой меч в потертых кожаных ножнах. Украшений Аурангзеб не носил, хотя вельможи всех мастей обычно увешивали себя драгоценностями. Разговаривая, он менял позы, но делал это настолько незаметно, что мне казалось, будто он сидит неподвижно.
Аурангзеб расположился между отцом и Дарой. Отец был в длинном желто-зеленом халате, Дара – в черном халате. На халате отца были вышиты слоны, на халате Дары – кипарисы. У каждого на шее, согласно тогдашней моде, висело длинное жемчужное ожерелье. Тюрбан отца украшал рубин размером с грецкий орех в золотой оправе. Рукоятка меча Дары была усыпана изумрудами. Очевидно, меч доставлял ему неудобство, потому что он часто его поправлял. Подозреваю, что его клинок ни разу не был обагрен кровью.
Я привыкла носить множество драгоценностей, но с некоторых пор надевала все меньше и меньше украшений. Они мешали мне, когда я работала на строительстве Тадж-Махала, да и рабочие, ни разу не державшие в руках дорогих самоцветов, смотрели на меня с неодобрением. А когда я стала одеваться просто, они вскоре прониклись ко мне симпатией.
Аурангзеб, отказавшись от чаши вина, предложенного отцом, прочитал мои мысли:
– Похоронила все свое золото, сестра? – Я хотела было ответить, но он жестом призвал меня к молчанию. – Священное писание гласит: «Поистине, Аллах не любит всякого изменника, неверного»[23].
Дара поспешил встать на мою защиту:
– В Коране о многом говорится. Например, там есть такие строки: «Видал ли ты того, кто ложью считает религию? Это ведь тот, кто отгоняет сироту и не побуждает накормить бедного. Горе же молящимся, которые о молитве своей небрегут»[24].
Аурангзеб стиснул зубы. Ярый приверженец ислама, он, как и все подобные ревнители веры, считал Коран исключительно своим орудием.
– Попридержи язык, – предупредил он.
Отец, видя, что его сыновья готовы вцепиться друг другу в глотки, кашлянул:
– Мы все хорошо знаем Коран. Если хотите цитировать священную книгу, встаньте и повернитесь лицом в сторону Мекки. – Дара и Аурангзеб промолчали, оставшись на своих местах. Отец взмахом руки положил конец спору и обратился ко мне: – Как продвигается строительство, Джаханара?
Я потягивала вино, облизывая губы, чтобы Аурангзеб думал, будто я наслаждаюсь запретным напитком.
– Мы закончили...
– Наши деньги, – перебил меня Аурангзеб, – следует тратить на борьбу с персами, деканцами, раджпутами и христианами, а не на строительство мавзолеев.
– Деньги не сырое яйцо, – раздраженно возразил ему отец. – Деньги можно поделить на несколько частей. И потом, разве ты против того, чтобы твоя мать покоилась в достойной усыпальнице?
Аурангзеб в порыве гнева мог бы скормить ее труп собакам, но сейчас ответил:
– Вовсе нет. Но ваш архитектор слишком тщеславен.
– Слишком тщеславен? Разве Аллах был слишком тщеславен, когда создавал Хиндустан?
– Как ты можешь равнять этого глупца с Аллахом?! – Аурангзеб был фанатично предан исламу, и я опасалась, что из-за реплики отца он может воспылать ненавистью к Исе. – Зодчий он хороший, но, поверь мне, отец, он почти ничем отличается от простых смертных. Только создает видимость, будто делает все сам, а в действительности львиную долю его работы выполняют бригадиры.
– Неужели?
– Он умен, но ленив, – заявил Аурангзеб.
Я с испугом подумала, что в один прекрасный день он назовет Тадж-Махал самой большой ошибкой отца. Аурангзеб добавил:
– Хуже того, у него отсутствует воображение. Начисто.
Я прикусила язык. Если уж у Исы нет воображения, значит, сам Аурангзеб слеп, глух и нем.
– Воображение художника, – возразил Дара, – нельзя сравнивать с воображением воина. По-твоему, нужно иметь большое воображение, чтобы убивать, насиловать и грабить?
– Ты меня утомляешь, – заявил Аурангзеб. – Вечно ноешь.
