– Выходит, я обязан тебе жизнью, – с сожалением произнес он. – Что ж, я отплачу тебе жизнью за жизнь, но только при одном условии. – Мне плевать было на его условия, и я ему так и сказала. Но Аурангзеб, стиснув в гневе кулаки, заявил: – Когда придет время, сестра, ты присоединишься ко мне и поможешь захватить трон. Иначе я убью тебя, а дочь твою превращу в рабыню.
Эти слова, даже произнесенные Аурангзебом, были оскорбительны.
– Но я же спасла тебе...
– А я простил тебе твои грехи! – заорал он, брызгая слюной. – Бессчетное множество грехов, да смилостивится над тобой Аллах! Присоединяйся ко мне, и я позволю тебе жить в мире. А если примешь сторону неверного, смерть твоя будет ужасна!
– Мой долг – помочь Даре! – с гневом сказала я. – Оставь ему трон! Дара будет законным правителем, а ты – узурпатором!
Аурангзеб скривил губы в отвратительной усмешке:
– Неверный никогда не станет правителем. Трон будет мой. И я, я один, восстановлю порядок в империи. По воле Аллаха!
– Ты трус, Аурангзеб. Трусом родился, трусом умрешь. Он наотмашь ударил меня по щеке, я упала на колени.
– Тебе известно, воровка, что бывает, когда сражение окончено? – спросил Аурангзеб. Он возвышался надо мной, его туника касалась моего лица. – О, это прекрасное зрелище, поверь. Я отдаю неверных своим воинам, а они после битвы ослеплены жаждой крови. Стариков мы забиваем затупленными клинками. Мальчиков кастрируем и забираем в рабство. А вот судьба девочек и женщин менее привлекательна. – Аурангзеб наклонился ко мне. Изо рта у него текли слюни, лицо дергалось. Он схватил меня за кушак и рывком поставил на ноги. – Сколько ты протянешь, грешница, в руках моих солдат?
От слов Аурангзеба меня затошнило, я оттолкнула его:
– Трусы насиловать способны. Зато как боятся змей! – Носком голой ступни я подкинула в воздух голову кобры. Упав на пол, голова змеи подпрыгнула и ударилась о голень Аурангзеба. Он взвизгнул.
Спасаясь от ярости брата, я вылетела из его комнаты, вбежала в свою и заперла дверь. При моем внезапном появлении кормилица ойкнула, отнимая Арджуманд от набухшего соска. Я взяла малышку на руки, поцеловала ее в лоб, проклиная себя за то, что спасла Аурангзеба, это чудовище. Теперь мир между нами невозможен.
Поистине, когда человек испускает дух, его тело умирает; живая душа не умирает.
То, что есть неуловимая сущность души целого мира.
–
Сколько раз я сама задавалась этим вопросом? Тысячу? Или больше?
– Я не смогла убить собственного брата, – с грустью отвечаю я. – Мне хотелось увидеть, да простит меня Аллах, как кобра жалит его. Но разве вы смогли бы стоять и смотреть, как умирает ваш брат?
– Ни за что! – восклицает Рурайя.
– Конечно нет. Ведь Аурангзеба и меня родила одна мать. И он не всегда был жестоким.
– Почему же он изменился?
Однажды я тоже спросила об этом отца. И теперь отвечаю внучкам его словами.
– Почему солнце исчезает перед наступлением ночи? Потому что даже в сердце солнца живет страх. И Аурангзеб, который столько всего боялся, чтобы успокоить свой страх, должен был вселять страх в других.
– Он и сейчас такой же, – заметила Гульбадан.
– Да, дитя мое. Но у других есть любовь, поэтому им удается стойко переносить ужас. Аурангзеб же не знает, что такое любовь, поэтому не может побороть свои страхи.
Мои внучки задумались над моими словами. Я смотрела на них, но, как ни странно, почти им не завидовала. Да, возможно, я хотела, чтоб у меня была такая же бархатная кожа, как у них, хотела быть такой же энергичной, как они, но им крупно повезет в жизни, если на склоне лет они смогут похвастаться такими же воспоминаниями, какие есть у меня. Ведь я знаю, что значит любить человека, который достоин любви. Он дал мне все, и, хотя Аллах разлучил нас, я искренне верю, что вскоре я соединюсь с ним и мы вновь будем работать вместе, создавая архитектурные шедевры.
Я все еще думала об Исе, когда Низам открыл хлопчатобумажный мешок, лежавший у него в ногах, достал сотовый мед и дал угощение дочкам Арджуманд. Я заметила на его руке безобразный длинный шрам, оставленный чьим-то коварным клинком. Этот шрам всколыхнул во мне новые воспоминания. Будто наяву я увидела, как Низам размахивает окровавленным мечом, защищая меня. Как же он кричал в тот день! Гнев сделал его неуязвимым. Если бы у нас была сотня таких Низамов. Поэты обессмертили бы в стихах нашу победу, и Дара...
Усилием воли я изгоняю эту мысль из головы. Аллах должен оставаться глух к подобным мыслям. Он очень много сделал для меня, и я, почитая его, обязана думать только о хорошем.
– На чем я остановилась? – растерянно спрашиваю я, притворяясь забывчивой старухой, хотя ум у меня ясный и острый.
