«Что, если я умру?»
Эта мысль тревожила меня все время, пока я шел домой от Гаддона. Вопрос носил личный характер. Волею судеб серьезные беспокойства женатого человека не имели ко мне никакого отношения, и я хорошо знал, что лишь очень немногие из моих близких друзей сочтут своим долгом горевать по этому поводу. Я был несколько растроган, когда еще раз мысленно перебрал всех, которых можно было бы назвать близкими. Таких оказалось мало.
Теперь все обстоятельства представлялись мне по-особенному ярко. Вот, например, друзья юности: только сейчас стало понятно, что наша дружба и любовь — традиция, которую мы не без труда поддерживали. Или взять хотя бы моих соперников и помощников по карьере: полагаю, что был, вероятно, хладнокровен и демонстративен: одно сопутствует другому. Было время, когда я сам горько переживал потерю одного друга, но когда возвращался домой в тот день, эмоциональная часть моего воображения была как бы в полузабытье. Я не чувствовал жалости к себе, не жалел своих друзей и не представлял их, отталкивающими меня. Дремотное состояние чувств, несомненно, являлось следствием физического изнеможения. Мысли соответствовали настроению. Однажды, в дни моей юности, я совершенно неожиданно потерял много крови. Жизнь была на волосок от смерти. Сейчас вспомнилось, что тогда все эти страсти и привязанности куда-то испарились, осталась только спокойная покорность — и жалость к себе. Прошло немало времени, прежде чем желания, стремления и все сложные духовные переживания вернулись. Мне казалось, что истинное значение этого оцепенения было результатом постепенного ускользания от мучительных удовольствий, переживаемых человеком-зверем. Это уже было доказано. Доказано безусловно, что высшие эмоции, духовные переживания, даже самые нежные ласки любви развиваются из желаний и страха простого животного. В этой упряжи находится умственная свобода человека. Может быть, когда приближается смерть и возможность действовать стремится к нулю, сложный рост уравновешенных импульсов, склонностей и отвращений, вдохновляющий наши поступки, исчезают вместе с ней? Что же остается?
Неожиданное столкновение с мальчишкой из мясной лавки вернуло меня к действительности. Оказывается, я очутился на мосту, пересекающем канал в Риджент-парке. Мальчик в синем костюме смотрел через плечо на черную баржу, двигающуюся очень медленно. Баржу тащила изможденная белая лошадь. Нянька вела трех счастливых ребятишек через мост. Деревья были ярко-зеленые. Надежды весны еще не успели покрыться летней пылью; небо, отраженное в воде, было светлое и чистое. Только длинные волны, как дрожащие черные полосы, нарушали чистоту неба, отраженного в воде, когда проходила баржа. Легкий ветерок был чрезвычайно приятен, но он не трогал меня, как когда-то раньше весной.
Неужели это мрачное настроение и тоска были предупреждением чего-то недоброго? Странно, что я мог рассуждать, и стройность моего мышления не нарушалась. Охватившее ощущение больше походило на спокойствие, чем на грусть. Были ли у меня какие-нибудь основания для того, чтобы верить в предчувствие смерти? Разве человек, близкий к смерти, инстинктивно отдаляется от фактов и чувств еще до того, как ее холодная рука коснется его? Мне казалось, что я отделен, изолирован от жизни, но не испытывал никакого сожаления. Дети, обретающие силу и жизненный опыт, сторож, обменивающийся малозначащими фразами с прохожими, молодая мать, юная пара, занятая друг другом, мелькнувшая мимо меня, деревья, посаженные вдоль дороги, повернувшие свои полные мольбы листья к солнцу, легкое движение ветвей — когда-то и я был частью всего этого, но сейчас с этим почти покончил.
Я почувствовал усталость и тяжесть в ногах. Было жарко, и я свернул в сторону, чтобы сесть на один из зеленых стульев, выстроившихся вдоль дорожки. Спустя минуту я погрузился в дрему, и поток мыслей смыло видение жуткого разрушения. Я все еще сидел на стуле, но мне казалось, что я уже умер, тело мое разложилось, высохло, один глаз, казалось, выклеван птицами. «Пробудись», — раздался голос, и тотчас же пыль дорожки и чернозем под травой заволновались. Мне никогда раньше не приходилось думать о Риджент-парке, как о кладбище, но сейчас сквозь деревья я заметил плоскую равнину могил и накренившихся памятников. Здесь что-то произошло: восставшие мертвецы с трудом выбирались из-под камней, из них струилась кровь, красное мясо отделялось от белых костей. «Пробудись», — вновь послышался голос, но я решил не внимать этим ужасам. «Пробудись». Меня не оставляли в покое. «Да ну, проснись же!» — прокричал сердитый голос. Ангел говорил на скверном лондонском наречии. Меня изо всех сил тряс человек, продающий билеты на места и требовал пенни.