Уплатил пенни, сунул в карман билетик, зевнул, вытянул ноги и, чувствуя себя несколько лучше, встал и пошел по направлению к Лангам-Плейс. Очень быстро снова потерялся в лабиринте мыслей о смерти. Переходя через Мэрилебон-Роуд, чуть не попал под кэб и продолжал путь с бьющимся сердцем и разбитым плечом. Было бы любопытно, если б мои размышления о грозящей завтра смерти привели к тому, что я бы умер сегодня.
Не буду утомлять вас рассказами о переживаниях этого дня и следующего. Я все больше и больше уверялся в том, что умру во время операции.
Визит врачей был назначен на одиннадцать. Я лежал. Мне казалось, что не стоило беспокоить себя мытьем и одеванием. Без малейшего интереса прочитал газету и письма, доставленные первой почтой. Среди писем была записка от Аддисона, старого школьного приятеля, который обращал внимание на два противоречия и одну опечатку в моей книге. Остальные были деловыми сообщениями. Позавтракал в постели. То — неприятное, тревожащаее, казалось, усилилось. Я знал, что это — боль и, однако, если вы можете понять, она мне не казалась очень «болезненной». Ночью я не спал, было жарко, мучила жажда, но утром почувствовал себя лучше. Пока было темно, лежал и мечтал о прошлом, утром раздумывал над вопросами бессмертия.
Гаддон не опоздал ни на минуту. Он пришел с аккуратным черным саквояжем. Вскоре явился и Мобрей. Их вид взволновал меня. Я начал проявлять интерес к происходящему. Гаддон придвинул маленький восьмиугольный стол вплотную к кровати. Повернувшись ко мне широкой черной спиной, стал вынимать различные предметы из саквояжа. Я слышал легонькое позвякивание стали об сталь. Обнаружил, что воображение не окончательно застыло.
— Будет очень больно? — спросил я, подавляя дрожь в голосе.
— Нисколько, — ответил Гаддон, не оборачиваясь. — Мы захлороформируем вас. У вас сердце, как колокол!
Запахло хлороформом.
Они вытянули меня и обнажили бок. Хлороформ начал оказывать действие прежде, чем я успел отдать себе отчет в происходящем. Защекотало в ноздрях, и я стал задыхаться. Знал, что умру, что это конец, и вдруг почувствовал, что не приготовился к смерти: меня охватило какое-то слабое осознание того, что я не выполнил важного дела, какого именно — не знал. Чего же не сделал? Я не мог думать ни о чем. У меня не оставалось ничего желанного в жизни, и тем не менее появилось самое нелепое отвращение к смерти. Это почти физическое ощущение было крайне болезненно. Конечно, врачи знали, что убьют меня. Может быть, я боролся? Стал неподвижен, и великая тишина, чудовищное безмолвие и непроницаемая чернота спустились на меня.
По всей вероятности, наступил промежуток абсолютной бессознательности, длившийся секунды, а может быть, минуты. Затем с какой-то пронизывающей и вместе с тем бесчувственной ясностью я понял, что еще не умер. Я все еще продолжал существовать в теле, но все ощущения, которые идут от него и образуют основу сознания, исчезли. Нет, я не совсем освободился от этого, потому что все же что-то удерживало мое бренное естество на кровати. Удерживало, хотя я и не чувствовал себя отделенным от него, независимым, устремляющимся куда-то. Кажется, я не видел и не слышал, но замечал все, что происходит, и это было равносильно тому, чтобы слышать и видеть. Гаддон наклонился надо мной, Мобрей стоял сзади. Скальпель — это был большой скальпель, — разрезал кожу на боку под ребрами. Интересно было смотреть, как меня резали, словно сыр, без всякой муки, даже без дурноты или тошноты. Интерес, который я проявлял, был приблизительно такого же порядка, какой можно испытывать, наблюдая за игрой в шахматы.
Лицо Гаддона было серьезно, а руки двигалась уверенно. Меня поразило то, что я заметил (как — не знаю): он сильно сомневается в своем умении руководить операцией.
Мысли Мобрея я тоже видел. Он думал о том, что Гаддон очень узкий специалист. Новые предположения, как пузыри, пробивались сквозь поток пенящихся размышлений и лопались один за другим в маленькой блестящей точке его сознания. Он не мог не замечать и не восхищаться быстротой и ловкостью Гаддона, несмотря на завистливый характер и склонность преуменьшать чужие достоинства.
Я видел, как обнажилась печень и был поражен своим состоянием. Я не чувствовал себя мертвым, но как-то отличался от того другого живого «я». Серая тяжесть, нависшая надо мной в продолжение целого года, или может быть больше, и окрашивающая чем-то мрачным все мои мысли — исчезла. Я понял и мыслил бесцветно. Чувства не были окрашены. Хотелось знать, представлялось ли всем людям под хлороформом то же самое и забывали ли они о том, что испытывали, когда действие его прекращалось?