Хотя я и не думал о том, что уже умер, все же очень отчетливо понимал: осталось недолго. Это заставило меня вернуться к размышлениям над действиями Гаддона. Заглянул в его мысли и увидел, что он боится перерезать одно из ответвлений воротной вены. Мое внимание было отвлечено от занятных перемен, происходящих в его мозгу. Сознание Гаддона напоминало дрожащее пятнышко света, бросаемое зеркалом гальванометра. Мысли его струились, как поток, некоторые проходили через фокус, яркие и отчетливые, другие — затемненные, в полусвете краев. В настоящую минуту маленькое сияние было неподвижно, но малейшее движение Мобрея, едва слышный звук, даже слабое изменение в медленном движении живого тела, разрезаемого им, заставляло световую точку дрожать и метаться.
Новое ощущение метнулось, прорезая груду мыслей, и блестящая точка отскочила к нему быстрее, чем испуганная рыба. Казалось странным, что все сложные движения человека зависят от этой нетвердой беспокойной точки. В продолжение следующих пяти минут моя жизнь зависела от ее движений. Мобрей нервничал. Маленькая картина разрезанной вены становилась яркой и боролась, стараясь вытеснить из его мозга другую картину ошибочного разреза. Он боялся: страх разрезать слишком мало боролся с ужасом, охватывающим его при мысли сделать слишком большой разрез.
Внезапно, как вода, прорвавшая плотину, ужасная действительность завладела всеми его мыслями, и почти одновременно с этим я заметил, что вена перерезана. Он отпрянул назад с хриплым выкриком, и я увидел коричневато-лиловую кровь, собирающуюся в крупные бусинки и растекающуюся тонкими струйками. Он был в ужасе. Мобрей положил, окрашенный красным, скальпель на столик, и оба врача мгновенно набросились на меня, пытаясь поспешными усилиями исправить ошибку.
— Лед, — пробормотал Мобрей.
Но я уже знал, что меня убили, хотя тело еще цеплялось за разум.
Не буду описывать запоздалые попытки спасти меня, хотя ни одна деталь не ускользнула от моего внимания. Ощущения были острее и быстрее, чем когда-либо в жизни; мысли мелькали в мозгу с необыкновенной скоростью, но с безукоризненной точностью. Их громоздкую ясность можно сравнить только с действием разумной дозы опиума. Через минуту все будет кончено и я буду свободен. Я знал, что бессмертен, но не представлял, что может случиться далее. Может быть, я сейчас рассеюсь, как клуб дыма из пушки, и превращусь, как полуматериальное тело, в слабое претворение материального я. Неужели я внезапно окажусь среди неисчислимых гостей мертвецов, и мир, окружающий меня, покажется фантасмагорией, каким всегда казался раньше? Может быть, я попаду на какой-нибудь спиритический сеанс и буду там делать нелепые, непонятные попытки подействовать на недальновидного медиума? Это было состояние бесчувственного любопытства, бесцветного ожидания. И вдруг я почувствовал прилив все увеличивающейся силы, казалось, что какой-то огромный магнит тянет меня кверху из тела. Сила эта все росла и росла. Я казался атомом, за который боролись чудовищные величины. На одно мгновение осязание вернулось. Чувство падения головой вниз, которое бывает во время ночных кошмаров, это самое чувство, тысячу раз усиленное, вместе с черным ужасом закрутило мысли в бешеном потоке. Затем оба врача, оголенное тело с разрезом на боку, маленькая комната выскользнули из-под меня и исчезли, как брызги пены, рассеивающиеся в прибое.
Я был в воздухе. Далеко внизу расположилась западная часть Лондона. Она быстро удалялась, потому что я, казалось, с невероятной скоростью поднимаюсь вверх, и она, по мере своего отдаления, двигалась на запад. Сквозь едва заметную туманную дымку я видел бесчисленные крыши, трубы, узкие дороги, наводненные людьми и экипажами, маленькие пятнышки скверов и церковных шпилей, торчащих, как шипы. Все это уходило вдаль вследствие вращения Земли вокруг оси, и спустя несколько секунд (как казалось) я был уже за пределами города над Илингом. Маленькая Темза, как тоненькая синяя ниточка, тянулась на юг, к Чильтерн-Хилз и Норд-Даунс. Я стремился выше. Вначале у меня не было даже малейшего представления о том, что могло означать это бесконечное стремление в высоту.
С каждой минутой простирающаяся подо мной картина становилась шире, и отдельные детали города, полей, гор и долин становились все более и более туманными и бледными. Неясный серый блеск смешался с голубоватостью гор и зеленью открытых лугов, маленькое пятнышко тучи, низкое и далекое на западе, сияло ослепляющим белым светом. Сверху, в то время, как кисея атмосферы становилась тоньше, между мной и окружающим пространством, небо, бывшее светло-голубого весеннего цвета, постепенно приобретало густую богатую окраску, проходя уверенно промежуточные тени, пока, наконец, не стало таким темным, как синее небо полуночи.
И тотчас же оно стало черным, как чернота морозного звездного неба, и, наконец, чернее черноты, которую мне когда-либо приходилось видеть.