Мистер Корбет уже прославился по всей стране как выдающийся адвокат – его судебные речи широко обсуждались, его личные достоинства ни у кого не вызывали сомнений; в юридических и близких к ним кругах ему с уверенностью прочили судейское кресло при первой же освободившейся вакансии. Поэтому, несмотря на свой строгий вид, зрелый возраст и седину на висках, мистер Корбет привлекал к себе не меньшее внимание публики, чем его прекрасная невеста со свитой очаровательных подружек-кузин. Мисс Монро напрасно опасалась за Элеонору: та видела и слышала все как в тумане – или во сне; все казалось ей наваждением, которое схлынет, едва она проснется, и действительность вновь обретет запах и цвет, и молодость с ее надеждами вернется к ней, и тоскливые годы уныния забудутся, как ночной кошмар. Она сидела неподвижно и безмолвно. Мисс Монро, разумеется, была рядом и не спускала с нее глаз, точно сторож – с буйнопомешанного; она и задачу себе определила ровно такую: не допустить никакого эксцесса любой ценой, даже если понадобится применить физическую силу. Когда все закончилось и главные действующие лица гуськом прошли в ризницу поставить свои подписи в церковной книге; когда толпы зрителей потянулись к выходу, кто поспешно, кто чинно, в зависимости от индивидуальных понятий о том, что допустимо под сводами храма; когда орган мощно грянул свадебный марш, а над головой возликовали колокола, – Элеонора взяла мисс Монро за руку и тихо сказала: «Отведите меня домой». И мисс Монро повела ее, как поводырь – слепого.
Иные люди незаметно проплывают от молодости к зрелости и медленному угасанию, послушные плавному течению счастливых лет. Других же, не дав им опомниться, бурный поток срывает с берега юности и, помотав на стремнине, швыряет на острые камни старости, торчащие посреди безбрежного океана вечного покоя.
Кажется, Элеоноре выпал этот последний, печальный жребий. Одна ночь – и молодости как не бывало. Теперь, по прошествии пятнадцати лет, она и подавно превратилась в пожилую женщину, малоподвижную, с потухшим взором, но с мягкостью в речах и милой улыбкой, напоминавшей о ее золотых днях. Молодежь полюбила ее, узнав поближе, хотя сперва Элеонора могла показаться скучной и не созданной для живого общения; что же касается старых и малых, то ее участливое внимание к ним, готовность сопереживать их радостям и горестям покоряла с первой минуты. Когда жестокое потрясение, вызванное женитьбой мистера Корбета, отошло в прошлое, Элеонора впервые за многие годы обрела мир в душе, избавившись от последней слабой надежды на счастье, правильнее сказать – на то искристое счастье, о котором грезилось в юности. Сама того не осознавая, Элеонора постепенно освобождалась от любых эгоистических устремлений, и ее каждодневная жизнь становилась еще честнее, чище и добродетельнее, если такое можно представить. Один из каноников, подсмеиваясь над тем, что она не пропускает ни одной службы и целиком отдается благотворительности, с шутливым почтением называл ее «преподобная сестра». Мисс Монро не видела в этом обращении ничего забавного; Элеонора лишь молча улыбалась. Мисс Монро не одобряла строгих правил Элеоноры и ее чрезмерного аскетизма в одежде.
– Красивое платье добродетельности не помеха, моя милая, тебе необязательно вечно ходить в черном да сером. Тогда и мне не придется уверять всех вокруг, что тебе только тридцать четыре. Я могу повторять это до хрипоты – никто не верит! Ты хоть бы капор сменила, такой фасон давно никто не носит. С твоих семнадцати мода, представь, далеко ушла вперед.
Дряхлый каноник в конце концов умер, и все принялись гадать, кого назначат взамен. Любые перестановки в церковной иерархии представляли огромный интерес для обитателей подворья. Где бы ни встретились двое – на улице, дома и даже в соборе, – между ними немедленно завязывалась дискуссия вокруг возможных вариантов. В итоге освободившееся место каноника досталось энергичному и трудолюбивому священнослужителю по фамилии Ливингстон из глухого уголка епархии.
