Мисс Монро сказала, что где-то уже слышала это имя, и мало-помалу выудила из памяти молоденького приходского священника, который заходил справиться об Элеоноре, прослышав о ее ужасной болезни… давно, еще в Хэмли, в 1829-м. Элеонора не знала об этом визите, равно как мисс Монро не ведала о характере разговора, состоявшегося между молодым священником и Элеонорой незадолго до ее обморока и беспамятства, когда жизнь девушки повисла на волоске. У Элеоноры мелькнула мысль, что, возможно, это тот самый мистер Ливингстон – и что хорошо бы это был его однофамилец: меньше всего ей хотелось бы постоянно сталкиваться с тем, кто прочно связан в ее сознании с черной полосой в жизни, с кошмарными картинами, которые она гнала от себя. Мисс Монро, напротив, с большим воодушевлением принялась сочинять роман с участием своей воспитанницы, припомнив, что пятнадцать лет назад трогательный молодой священник выказывал горячую заинтересованность в ее судьбе. Мужчинам тоже не чуждо постоянство, история наверняка знает такие случаи, уверяла она себя, и сам факт назначения мистера Ливингстона их новым каноником косвенно подтверждал, что он поистине
Итак, все глаза были обращены на нового каноника, которому еще только предстояло узнать каждого из обладателей этих глаз, одного за другим; и, вероятно, далеко не сразу ему пришло в голову, что мисс Уилкинс – леди в черном с печальным и бледным лицом, не пропускающая ни одной службы, заботливо опекающая приходскую школу, – та самая мисс Уилкинс, светлое видение его юности! Ее выдала бесконечно милая улыбка, с которой она смотрела на старательного ученика, хотя что значит «выдала»? Нельзя выдать то, чего никто не скрывает. Сраженный своим открытием, каноник Ливингстон тотчас вышел из класса и, проведя у себя дома час или около того, направился к миссис Рэндалл, особе, известной тем, что она лучше, чем кто-либо в Ист-Честере, осведомлена о делах соседей.
На следующий день он нанес визит мисс Уилкинс. Она предпочла бы, чтобы он по-прежнему пребывал в неведении: мучительно находиться в обществе человека, самый вид которого, даже на расстоянии, возвращает тебя к прошлым несчастьям. Элеонора сидела в столовой за шитьем, когда ей доложили о мистере Ливингстоне, и прошло несколько минут, прежде чем она собралась с духом и перешла в гостиную, где с ним уже вступила в разговор мисс Монро – сама любезность и радушие. Чуть сдвинутые брови, чуть поджатые губы, чуть сильнее проступившая бледность – вот и все, что разглядела мисс Монро на лице Элеоноры, заранее нацепив на нос очки с намерением ничего не упустить. Элеонора перевела взгляд на каноника – он шагнул ей навстречу с протянутой рукой, и румянец на его щеках определенно стал гуще. И только. Но на этом зыбком основании мисс Монро воздвигла множество замков. И когда они начали осыпаться один за другим, ей пришлось признать, что все ее чертоги – не более чем беспочвенные фантазии. В крушении своих надежд мисс Монро привычно винила Элеонору, ее неколебимое спокойствие, которое так легко принять за холодное равнодушие, и ее упорное нежелание позволить мисс Монро пригласить каноника Ливингстона на чай в узком кругу друзей, хотя время от времени они устраивали у себя подобные встречи. Впрочем, каноник продолжал посещать их – примерно раз в две недели – и сидел час с небольшим, украдкой поглядывая на часы, прежде чем откланяться: у проницательной мисс Монро сложилось впечатление, будто он уходит, потому что должен, а не потому, что хочет уйти. Иногда мисс Монро принимала его вместе с Элеонорой, иногда одна, если Элеоноры не было дома; в последнем случае мисс Монро замечала – или ей это только казалось, – как он с тоской смотрел на дверь всякий раз, когда снаружи доносились какие-то звуки. Он явно избегал любых упоминаний о Хэмли, и в этом мисс Монро видела дурной знак.
