Пока такси поворачивает, чтобы начать взбираться на гору, я могу видеть Енисей и скалы на его противоположной стороне. На одной из них замечаю знакомый белый камень. Эту скалу называют «Монах», а камень постоянно подкрашивают в память о послушнике стоявшего на берегу Енисея скита. По легенде, молодой послушник влюбился в дочь начальника пристани и чувства их, конечно, оказались запретными. Насильно разлученный с любимой, послушник молился три дня и три ночи на вершине скалы, просил Бога оставить его здесь навеки. Бог его, видимо, услышал, и послушник превратился в белый камень, который я сейчас успела увидеть только мельком.
У молодых городов не так много собственных легенд, и Дивногорск хранил историю о белом монахе, а белый монах, как верят местные, хранил город.
Я мысленно поприветствовала послушника и порадовалась тому, что он всегда здесь.
А вот любимых мной двухэтажных деревянных домиков, словно нарисованных художником-примитивистом, в Дивногорске почти не осталось. В детстве я часто ходила мимо них вверх и вниз, и каждый раз мне казалось, что в их облике появлялось что-то новое, будто художник никак не мог остановиться и все время что-то подрисовывал.
Теперь на месте деревянных домов появились новые – кирпичные, но тоже двух-трехэтажные, и мне нравится, что в Дивногорске по-прежнему мало высоких зданий и все еще много деревьев. Возможно, их даже стало больше, как будто лес пытается вернуть себе все, что у него когда-то забрали.
– Будь с мамой повежливее, не придирайся, – проинструктировала перед квартирой сестра.
Мне захотелось отправить ее куда-нибудь подальше с этими нотациями, но я молчала, разглядывая хлипкую старую дверь и перемотанную скотчем сломанную ручку. Показалось, что дверь провалится прямо в квартиру, если на нее слишком сильно дунуть.
– Привет, опоздунья.
Мама улыбается и обнимает меня, ее мягкие рыжие волосы закрывают мне один глаз, вторым я с любопытством смотрю в свой бывший дом. Первое, что вижу, – это горы, они, как обычно, заглядывают в окно кухни, зеленые и летние. Второе – это наши собственные подросшие домашние горки из ненужных вещей, которые мама не любит выбрасывать. «Тебе бы все только выбрасывать», – обычно говорит она, когда я предлагаю вынести что-нибудь на помойку.
Мамины волосы щекочут мне лицо, а я разглядываю сломанную стиральную машинку в прихожей. На ней громоздятся старые газеты, какие-то коробки и огромное количество пластиковых банок из-под сметаны.
Пока мы сидим за столом, который тоже весь заставлен какими-то банками и вазочками, так что нам троим едва хватает места, я разглядываю маму, разглядываю ее старость. Ее помутневшие зеленые глаза, желтую кожу и морщины, которых не так уж и много.
Я говорю, что у мамы красивая прическа, и мне хочется, чтобы она тоже сказала, что у меня красивая прическа. Хочется, чтобы она посмотрела на меня. Но в нашей семье так не принято, никто ни на кого подолгу не смотрит, как будто боится увидеть что-то лишнее.
Сначала мы просто едим и я рассказываю, как три дня ехала в поезде, а мама – про дела на даче и про то, как лечила зубы и это ей «влетело в копеечку». Про отца никто даже не упоминает, и мне начинает казаться, что сейчас раздастся быстрый требовательный стук в дверь и он как ни в чем не бывало присоединится к нашему застолью, даже не сняв ботинки.
Убрав лишнюю посуду, мама достает вино из холодильника, и я понимаю, к чему идет дело.
– Давайте помянем… – Мама замолкает, подыскивая подходящее слово. Мне уже кажется, что сейчас она назовет его по имени, чего не делала никогда в жизни, по крайней мере, не при нас с сестрой.
Интересно, как бы она сказала – «Виктор», или «Витя», или еще как-то? Или, может, ласково – «Витенька»? Ви-и-и-тенька. Нет, «Витенька» мать бы точно не сказала.
Я пялюсь в тарелку, жду маминых слов, наматываю имя Виктор на вилку, делаю его коротким и снова распускаю во всю длину. Отец никак не ассоциируется с «Виктором», он был просто отец – человек без имени.
У матери тоже нет имени, она – мать. А у нас с сестрой имена почему-то есть, зато нет названия, обозначающего связь с родителями, – в нашей квартире никогда не звучат слова «дочка», «доченька», «доча». Как будто стараясь заполнить эту пустоту, мы с сестрой называем друг друга только «сестра». Но если нам с ней когда-нибудь надоест эта игра, то никого не удивят наши имена: называть сестру по имени – это нормально. Почему тогда я не могу назвать по имени свою мать? Я знаю ее тридцать пять лет и ни разу не обращалась к ней так, как мне самой кажется правильным.
Что она, интересно, сказала бы: удивилась, обиделась или испугалась? А может, обрадовалась бы, потому что я наконец расколдовала ее и из человека-функции она снова превратилась в просто человека.
А еще интересно, расколдовала бы она меня в ответ, назвав дочерью?
Мне очень хочется назвать маму по имени, у нее красивое имя, такое красивое, что я должна произнести его прямо сейчас.
