Я открываю рот, губы тянутся вперед в привычное «ма», я с усилием увожу нижнюю челюсть вниз, чтобы выдать совсем другой звук, но не успеваю.
– Помянем отца, – останавливается мать на привычной формулировке. – Ну какой уж был… – неожиданно плаксиво добавляет она.
От этого ее тона в носу моментально начинает щипать, но плакать из-за отца я точно не собираюсь. Я давно не позволяю ему портить мне жизнь, и, если он умер, это не значит, что теперь все можно.
– Как похороны прошли? – спрашиваю я, чтобы что-то спросить.
– Нормально, – отвечает мать, умалчивая о плюнувшей на могилу тете Свете. – Памятник поставим, как земля осядет, хорошо бы до зимы успеть.
Пытаюсь поймать взгляд сестры, чтобы спросить: может, сейчас самое время, чтобы задать матери все наши вопросы, – но сестра смотрит в телефон, а не на меня.
Я хочу спросить у мамы: чем ей так понравился отец, что она вышла за него замуж и терпела столько лет? Почему не ушла, когда он бил ее и нас? Почему позволяла приходить к ней поесть даже после развода? Почему не прогнала его ко всем чертям, когда он убил ее кота? Все эти вопросы я задавала ей и раньше, но вдруг что-то изменилось и теперь у нее есть настоящие ответы?
А мать говорит только о душной погоде этим летом и о том, что успело вырасти на даче.
Горы за окном быстро перетягивают мое внимание, и я разглядываю каждый скалистый уступ, ищу что-то знакомое и неприятное. Красного флага там больше нет, значит, отец умер по-настоящему, вместе со своим именем и всем остальным.
Пока мама с сестрой на кухне обсуждают похоронные дела, я иду в туалет. Я могла бы еще потерпеть, но мне хочется побыть одной хотя бы пару минут. В туалете стоят две пары лыж, ящик с каким-то старьем и ведро, полное мутной воды. Мама мне ничего не сказала, но я догадалась, что это за ведро и для чего оно здесь стоит. Я проверила кнопку слива унитаза: вместо нее торчит стержень, который нужно тянуть вверх, а не вниз, – кнопки нет. Потянула за стержень, и вода зажурчала – слив работал. Я снова покосилась на ведро и мстительно вылила его в унитаз до последней капли, хотя необходимости в этом уже не было. Мамина привычка «собирать воду» чудовищно меня бесит. Она называет это экономией, вот только мама не настолько бедная, чтобы экономить по паре сотен рублей в месяц. «Собирание воды» было одним из тех странных действий, которыми мама сопровождала свою домашнюю жизнь. Когда сестра рассказала мне об этом, я испугалась, что это что-то вроде деменции и стариковских причуд. Но мама не такая уж старая, она выглядит бодрее многих знакомых мне тридцатилетних, так что, возможно, она и правда просто «экономит». Но что она экономит на самом деле, я не знаю. Вряд ли деньги.
В ванной я обнаружила еще одно ведро, прямо под краном. Руки нужно мыть над этим ведром, чтобы вода не утекала впустую, догадалась я и отодвинула ведро подальше от крана.
Вымыв лицо и руки, пошла в комнату, которую до сих пор считала своей, хотя теперь она была непонятно чья. В ней по-прежнему стояли две кровати – моя и сестры, но на одной из них теперь спала мать, а на другой – даже боюсь подумать кто.
Сажусь на кровать, проваливаюсь в ее мягкое панцирное дно, замечаю на бледно-желтом синтепоновом покрывале в цветочек прожженную утюгом дыру. Я не удивлена, с этой дырой мы знакомы давно, наверное лет десять. Удивляет меня то, что мама так и не заменила это покрывало. Видимо, тоже экономила, но скорее – ей просто наплевать, она не любит заниматься домом, как и быть дома. И я ее понимаю, в этом доме я тоже не любила быть, пока росла и взрослела. Я с удовольствием приходила в квартиры одноклассниц, разглядывала переливчатые обои и аккуратную мебель, современные телевизоры и видеомагнитофоны, представляла, что тоже живу в такой красивой квартире. А потом домой возвращались матери одноклассниц – женщины, которые поддерживали этот порядок, и оказывалось, что к красивым квартирам прилагались пиздюли за то, что не пропылесосила, рассуждения о том, что девочка должна быть аккуратной, иначе замуж никто не возьмет, а дальше – техникум, начальничек, муж, дети, дни рождения детей, женское счастье. И квартиры как-то сразу переставали мне нравиться, и я тащилась домой, к разномастной покосившейся мебели, черно-белому телевизору, побеленным известью стенам и матери, которая все время была на работе, на даче или на Столбах с друзьями-альпинистами. Вместо того чтобы читать мне нотации по поводу беспорядка и готовить к будущей семейной жизни, мама ходила по заповедным лесам и карабкалась на скалы. Она могла бы стать профессиональной альпинисткой, но что-то ей помешало. Может быть, ей помешали мы? Я, сестра, отец. Особенно отец.
На самом деле образ жизни мамы тайно меня восхищал, и я думала, что у меня лесная мать, которой просто очень тесно в четырех стенах городской квартиры, вот она и бежит из нее при любом удобном случае.
