Лицо отца закрыла туча, и я поняла, что сделала что-то плохое: открыла другим его тайну, нашу общую тайну – и он мне этого не простит.
Уже гораздо позже мне удалось вытянуть из матери, почему отец жил с бабкой, и странное, покрытое рябью детство отца немного для меня прояснилось.
Бабушка, мать отца, забеременела, когда дед был на войне. Скрыть такое в маленькой деревне было невозможно, да и без посторонней помощи вернувшийся дед быстро обо всем догадался. Терпеть маленького бастарда в доме он не захотел, поэтому отца отдали на воспитание бабке Зосе, лупившей его ложкой, если во время еды он ронял что-нибудь на пол или вдруг начинал разговаривать.
«Когда я ем, я глух и нем», – любил повторять отец с кривой усмешкой, пресекая наши с сестрой разговоры.
Прабабка Зося часто возникала за нашим столом, несмотря на то что давно умерла. Именно благодаря ей целый месяц после рождения я жила вообще без имени. Отец во что бы то ни стало хотел назвать меня в честь прабабки – Зосей, мама же была от этой идеи в таком ужасе, что готова была назвать меня даже Валерой, лишь бы не именем прабабушки. Родители спорили несколько недель, в загсе меня не регистрировали, и, кажется, это был единственный случай, когда мать вступила в открытую конфронтацию с отцом, за что я ей благодарна. Зосей меня не назвали, но это не мешало сестре примерно раз в полгода с неизменным ехидством в голосе спрашивать: «Ну а прикинь, тебя бы звали Зосей? Зосей!»
Сестра мельком посмотрела на найденный мамой рисунок, и я заметила, как на ее лице расползается довольная улыбка.
«Зося», – сказала она одними губами.
«Иди на хуй», – так же беззвучно ответила ей я, и мы обе засмеялись, довольные нашим маленьким ритуалом.
Вечером мы с сестрой идем прогуляться к Слаломной горе. Для нас в Дивногорске существует только два маршрута: вниз, к Енисею, и вверх – к горе и лесу. Мы идем вверх, чтобы забраться на склон, прямо под высоковольтные вышки, и смотреть на закат. Сестра берет с собой две бутылки пива и сыр-косичку. Я замечаю, как по-хозяйски она движется по тропинке среди травы и камней, как быстро находит дорогу, как идеально ее тело вписывается во все вокруг. На минуту мне кажется, что сестра вообще идет с закрытыми глазами, потому что ее ноги знают тут каждый сантиметр, и каждый сантиметр этой горы благодарен ей за то, что она так часто здесь бывает.
– Сестра! – зову ее я.
– Чего? – она поворачивается, глаза ее прищурены, но, к счастью, не закрыты.
– Скоро придем.
– Ага.
У Слаломной горы, которой заканчивается Дивногорск, три склона и три лица. Зимой по ним катаются на горных лыжах, а летом, как сейчас, они просто отдыхают от людей и смотрят в разные стороны. Одно лицо – на город, второе лицо – в сторону водохранилища, а третье прячется где-то в лесу, и никто его никогда не видит, кроме лыжников, не боящихся поцелуя с деревом. «Поцелуем с деревом» мы называли неудачный спуск с третьего склона, когда в школе я ходила в секцию по горным лыжам.
Свой поцелуй я тогда не получила, видимо, потому, что была ловкой и маленькой и ни одно дерево так на меня и не позарилось.
Сейчас от моей ловкости не осталось и следа: в отличие от сестры, я спотыкаюсь о каждый камень и скольжу на любом мало-мальски влажном участке. Обычно у меня нет проблем с собственными руками и ногами, но с того момента, как я вышла из такси в Дивногорске, меня не оставляет ощущение, что они перестали меня слушаться, а все движения сделались какими-то лишними и нелепыми. Как будто кто-то неодобрительно смотрел на меня со стороны, и я это заметила. Заметила и поняла, что мне здесь вообще-то никто не рад: начиная с сестры и матери и заканчивая Слаломной горой и Дивногорском. Единственными, кому точно пришелся по вкусу мой приезд, были слепни.
– А меня не кусают, – прокомментировала мои жалобы сестра. – Скоро осень, их вообще уже быть не должно. Наверно, вылезли попить твоей питерской крови.
– У меня не питерская кровь.
Мы молча лезем дальше. Становится немного обидно за то, что я потеряла связь с этим местом. И еще обиднее оттого, что так и не связала себя ни с каким другим. Сестра определенно была жительницей Дивногорска, а мне бы и не пришло в голову назвать себя петербурженкой.
– Мы с батей сюда обычно гулять ходили, – говорит сестра. – Он, кстати, комнату свою мне оставил. – Она замолкает, ожидая моей реакции. Одной, конкретной реакции.
– Понятно, по-другому и быть не могло, я же с ним не общалась.
Сестра хмыкает, как будто мой ответ ее не совсем устроил. Может, она хотела, чтобы я разозлилась или возмутилась, что отец все оставил ей, – не знаю.
– Тебя это не удивляет? – подтверждая мою догадку, спрашивает сестра.
– Нет, а должно? Ты с ним общалась, ты ему помогала, логично, что он завещал все тебе.
По лицу сестры вижу, что она довольна, ей хотелось, чтобы я сказала, что она заботилась о стареющем отце, а я – нет.
