Она будто принадлежала какой-то другой, параллельной семье, жившей в нашем доме. Это они пили из этих красивых кружек и ели из этих тарелок, собираясь каждый вечер за большим столом. Они разговаривали, а не молчали; смеялись радостно, а не горько; они не смотрели телевизор, не экономили воду и слова одобрения; они умели все то, чего не умели мы.
Привычка экономить пропитала мой дом и жизни всех живших в нем женщин. Но здесь экономили не только деньги и воду. Здесь экономили любовь. Ее ненадолго выпускали из крана, собирали в ведра, иногда сливали в унитаз и всегда жалели, будто ее в мире какое-то ограниченное количество, будто на всех не хватит.
Моя бабушка по материнской линии была безграмотной и рыла окопы во время войны. Она умела тяжело работать, но не умела любить. Моя мать умела проектировать инженерные сооружения и делать бухгалтерские отчеты, но не умела выражать любовь. Сестра умела любить свое пространство, но ни с кем не хотела его делить. Я умела любить животных, но совсем не умела любить людей.
Мне долго казалось, что для того, чтобы удерживать агрессию внутри, нужно обязательно быть одинокой. Я наказывала себя одиночеством, самоповреждением и мыслями, что я человек с отсутствующей функцией любви – жестокая психопатка вроде отца. Противопоставить что-то осязаемое этим мыслям я смогла, только когда у меня появилась собака. Кто-то будто убрал ведро с мутной застоявшейся водой и включил кран, и я поверить не могла, что воды вообще-то может быть так много.
Благодаря Фарго я поняла, что мне нужно не ненавидеть и наказывать себя, а учиться. И я начала учиться выражать любовь каждый день. По сто раз на дню говорила псу, что люблю его и что он самый лучший пес на свете, – я никогда не говорила этого людям настолько прямо, по крайней мере не так часто. Я даже перестала бояться сюсюкать и на улице могла спокойно спросить у Фарго: «Что хочет мой милый песик?»
Еще чуть позже мне стало понятно, кто именно убрал это грязное ведро и включил воду, – это была я сама. Пес не свалился на меня с неба – это я решила его завести, а значит, искала способ, чувствовала в себе потребность любить и интуитивно шла туда, где было больше меня и меньше отца.
Я часто задавала себе вопрос, почему я так уверенно люблю животных, и ответ, к сожалению или к счастью, привел меня прямо к отцу. Я любила животных, потому что отец их не любил. Женщин и детей он тоже не любил, но женщины нужны были отцу, чтобы обслуживать его, а дети – чтобы заботиться о нем в старости. Животные не нужны были ни для чего. Для отца они были бесполезными и беззащитными, а это значит – приговоренными к мукам и смерти в его утилитарном мире.
В моем мире бесполезные и беззащитные были просто любимыми.
Животными нельзя манипулировать, нельзя требовать от них денег или стакана воды, они не вырастут и не станут для тебя опорой, они не вызовут скорую и не будут утешать тебя словами. Можно только любить заботиться о них, и даже если после моей смерти такса объест мне лицо, то это не будет иметь никакого значения.
Думая о Фарго и обо всех других зверях и птицах, которых я встречала, я хочу собрать всех моих женщин и отправить нас жить в какие-нибудь зооясли, где мы будем учиться тому, чему не смогли научиться, живя рядом друг с другом.
Привычка закрывать глаза, в которой я так часто обвиняла мать и сестру, стала для меня наконец понятной: она была и моей привычкой, связанной с экономией и недостатком любви. Если бы в жизни матери было достаточно любви, то отец, скорее всего, в ней бы никогда не появился. Если бы мои партнеры не страдали от ее хронического недостатка, в их жизни не появилась бы я. Но если бы во мне самой любви совсем не было, то в моей жизни никогда не появился бы пес Фарго.
От любви не хочется закрывать глаза, их хочется закрывать от страха, из-за бесконечной усталости и смерти.
Я уезжаю из дома через два дня, так и не дойдя до дивногорской полиции. Ответственность перед жертвами отца продолжает жрать меня, но я решаю, что у мертвых времени все-таки больше, чем у живых, и прошу мать и сестру начать подготовку к переезду в Красноярск. Я уезжаю с надеждой, потому что моя мать не захотела поступать как ее мать, а я не хочу поступать как моя, и если рассматривать женскую линию моей семьи, то мы явно движемся в правильную сторону – в сторону большой полноводной реки.
Прощаясь с матерью, я обнимаю ее и говорю, что люблю. Не знаю, правда ли это, но мне хочется в это верить.
– Люблю тебя, Вера, – одними губами говорю я, уткнувшись в мягкие волосы матери.
Прямо перед приездом такси в моих руках крошится давно треснувшая ручка дверной защелки. Я стою на пороге, запертая в квартире с чемоданом и погрустневшей матерью, и не могу поверить, что это правда происходит.
