Яна схватила свою сумку, лежавшую на сиденье карусели, и быстро пошла в сторону города.
– Я, кстати, кота завела! – зачем-то крикнула она мне на прощание.
Все три лица Слаломной горы теперь были темными, сумерки превратились в ночь, освещаемую только несколькими окнами отеля. Я продолжала сидеть на карусели в прямоугольнике желтого света, будто приросла к ней. Шевелиться не хотелось.
Казалось, из отеля давно все ушли и просто забыли выключить свет и теперь он будет гореть, пока не настанет утро или пока вырвавшийся на волю Енисей не снесет вышки вместе с проводами. Второе было для меня более вероятным.
Я чувствовала, что попала в Машину картину, в то самое мгновенье полнейшей тишины и покинутости перед концом существования места. Если бы в нем оставались люди, они бы кричали и плакали, скулили и пели, но людей не было, поэтому место исчезало тихо.
Наверно, такое мгновение застали моя бабушка и отец в последние дни жизни села Езагаш. Бабушка не выдержала его напряжения, а отец выдержал и понес с собой дальше – в новый город у холодной реки.
Это же ощущение мгновения перед катастрофой преследовало меня все детство в Дивногорске, вот только было это мгновение невыносимо длинным. Тогда я и начала чувствовать время иначе, мне нужен был способ справиться с тем, что длилось так долго и как будто не имело ни названия, ни причины. Я словно ощущала последствия чего-то, что еще не произошло, словно настоящее и будущее поменялись местами, что-то страшное еще не случилось, но ужас от того, что только должно произойти, уже был со мной.
Я думала, что боюсь того, что город затопит, но на самом деле боялась той темной воды, которая колыхалась в моей семье и во мне самой, ведь бояться чего-то внешнего гораздо удобнее, чем того, что прямо внутри.
Я старалась убежать от этой длящейся катастрофы, пока не поняла, что всегда ношу ее с собой – в прошлом, настоящем и будущем.
Где-то в серебристой траве у леса застрекотали кузнечики, и мне тоже захотелось застрекотать от злости. Вместо этого я начала отталкиваться ногами от земли и раскручивать карусель.
Я думала о Яниной жалости к отцу и о том, что она каким-то образом его простила. Наверное, я могу вообразить себе максимально чудовищное детство отца, полное отвержения, нелюбви и жестокости. Наверное, я могу его даже пожалеть – пожалеть того ребенка, которым он был, но не взрослого маньяка, в которого он превратился.
Но вот прощение кажется мне чем-то запредельным. Чем-то, на что я даже не имею права. Я почему-то представляю себе это так: «Батя-а-а, ты убивал и мучил других, но я тебя прощаю. А прощаю я тебя затем, чтобы не носить внутри злобу и жить долго и счастливо. А, ну и еще, конечно, потому, что у тебя было тяжелое детство».
Как бы я ни формулировала и ни искала внутри себя это прощение, думаю, я не тот человек, который должен его прощать. Возможно, для такого случая нужен вообще не человек.
«У нас все хорошо. Фарго пометил все углы, навалил кучу и облаял бульдожку вместе с его хозяином», – прочитала я Лешино сообщение. В этот раз оно не успокоило меня, не выдернуло из тяжелых мыслей, как обычно, а наоборот – погнало дальше и глубже. В такт этим мыслям я все быстрее била ногой по земле, толкая карусель вперед, пока среди темных деревьев не замелькали бледные выжидающие силуэты женщин.
С Лешей я познакомилась в больнице, когда пришла делать рентген грудной клетки. Он терпеливо и немного снисходительно, как это обычно делают врачи, объяснил мне, что пятно в легких – это не рак, а врожденная гамартома и бояться мне нечего.
С момента моего добровольного заточения прошло уже несколько лет, и я всерьез надеялась, что мне удалось излечиться, поэтому, когда мы начали сближаться, а потом жить вместе, я была полна надежд на то, что мне наконец-то доступны нормальные человеческие отношения.
Спустя полгода, во время одной из ссор, я почувствовала знакомое желание – ударить его. Стало понятно, что насчет своего выздоровления я, конечно же, ошибалась.
Наверное, у меня появилось больше сил, чтобы противиться этому желанию, но оно никуда не ушло. Сидело и ждало своего часа и очередного мужчины, который в силу каких-то личных особенностей не будет способен дать мне сдачи.
– Неудивительно, что тебе хочется бить людей, учитывая твое детство, – сказал мне Леша в ответ на мое признание.
– Ты этим будешь себя успокаивать, если я тебя ударю? – почему-то разозлилась я.
– Я не верю, что ты меня ударишь.
Эта фраза разозлила еще больше, и я не могла понять почему. С одной стороны, Леша считал, что я не так плоха и могу с этим справиться, но с другой – он будто не верил мне, преуменьшал тот ужас, с которым я боролась. А еще он вел себя как жертва, заранее оправдывающая своего насильника. Дальше мои мысли шли по привычной колее: если он жертва, то кто тогда я? И выходило, будто это он виноват в том, что делает меня той, кем я являюсь.
«Она меня спровоцировала!» – представляю себе брызжущего слюной мужика в майке-алкоголичке.
«Он меня спровоцировал!» – примеряю майку-алкоголичку на себя я и чувствую знакомые отвращение и стыд.
