Еще полгода мы живем вместе, заводим собаку, и я начинаю ходить к психотерапевту, но по-прежнему боюсь говорить о том, зачем я на самом деле пришла. Стены психотерапевтического кабинета безопасны для жертвы, здесь можно спокойно рассказать, какие страшные вещи с тобой творили другие, и получить помощь и сочувствие.
Если страшные вещи творишь ты, то стены перестают быть такими уж безопасными.
Я могу сказать, что меня бил отец, но не могу сказать, что мне самой хочется бить людей, ведь тогда я потеряю сочувствие. Захотят ли мне помогать без сочувствия, я не знаю. Иногда я аккуратно признаюсь в том, что ощущаю ярость и швыряю предметы, но дальше этого не заходит, ведь я помню, где можно оказаться, если чрезмерно разоткровенничаешься.
В детстве я, как, наверное, и многие, писала себе обещания на будущее в тетрадках и блокнотах. Среди моих обещаний – никогда не курить и не стать такой, как отец. Похоже, я не справилась с обоими пунктами.
Интересно, превратилась бы я в агрессора, если бы у меня перед глазами не было отцовского примера? Скорее всего, нет, но все-таки такое возможно, и вот тогда мои дела были бы совсем плохи. Потому что, имея перед глазами такой пример, я получила и кое-что хорошее – абсолютно ясное понимание того, кем я становиться не хочу. Я рассмотрела его со всех сторон и познакомилась с ним так близко, что могла испытывать только отвращение, какое возможно испытывать, если предмет тебе слишком хорошо знаком. Отвращение к себе снова и снова гнало меня в кабинет психотерапевта, и я продолжала надеяться, что антидепрессанты помогут мне вылечить не только депрессию.
Одним плохо переносимым апрельским днем я поняла, что все, что удерживает меня от удара, – это присутствие собаки, которая боится резких движений и громких звуков. Да, просто собаки, совершенно отдельного от нас с Лешей и невероятного существа.
Я попросила Лешу переехать из нашей съемной квартиры и оставить меня с Фарго. Какое-то время он возмущался и искал скрытые причины моего решения, говорил, что я его использовала, и пугал тем, что жить одной с собакой мне не понравится. И все-таки он уехал, и я чувствовала благодарность за то, что он доверил мне пса.
Мы с Фарго начали жить вдвоем. Я хотела назвать это время одиноким, но это неточное определение, потому что со мной была собака. Скорее, это было бесчеловечье время, когда я почти не соприкасалась с людьми. Я единственная из коллег спокойно переносила эпидемию коронавируса и полностью удаленную работу. Я даже тихо радовалась тому, что теперь имею законное право ни с кем не общаться.
В отсутствие людей рядом я чувствовала себя лучше, потому что у меня было меньше поводов ощущать себя ужасной и неправильной, сталкиваясь с внезапной яростью в чей-то адрес. Внутренний конфликт слабел и провисал, и я начинала думать, что наконец нашла способ противостоять себе. Он заключался в уединенной жизни, любимом деле и собаке. Когда у тебя есть любимое дело и собака, то справиться можно с очень многим.
Кого-то такая жизнь могла вогнать либо в панику, либо в тоску, но меня все устраивало, ведь я пила антидепрессанты.
Я перестала их пить за неделю до того, как сестра позвонила мне и сказала, что отец умер. С того момента время пошло быстрее и все ускорялось, пока я не оказалась на этой карусели вместе с самой собой и полным пониманием того, кто я.
Деревья снова стали деревьями, а Слаломная гора – горой, карусель остановилась. Раскрученные до предела прошлое, настоящее и будущее наконец встали на свои места. Мне больше не нужно было ощущать ужас заранее, ведь я спокойно могла ощущать его прямо сейчас. Спокойный ужас – звучит странно, но именно таким он и стал, когда я смогла охватить его взглядом, нащупать его начало, середину и возможный конец.
Теперь у моего ужаса есть причина, и я могу разместить ее в прошлом, все мои чувства по этому поводу – в настоящем, а это значит, что будущее все-таки может быть от него свободным. Бесконечная катастрофа может закончиться, если принять то, что она уже случилась.
Я не знала, что ждет меня дома. Возможно, Яна уже позвонила матери и все ей рассказала и теперь мать сидит и боится, что когда я вернусь, то начну мутить воду, говорить о том, о чем ей ни слушать, ни знать не хочется. Хотя, скорее, Яна не стала облегчать мне задачу и просто промолчала.
Мне хватило сил дождаться утра, потому что сообщать матери о том, что ее муж – маньяк, лучше все-таки при свете дня.
Я вышла на кухню и села за стол. Мама жарила блины и стояла ко мне спиной.
– Доброе утро, – сказала она и повернулась.
– Привет, – ответила я, чтобы не называть это утро добрым.
– А ты сколько раз в неделю моешь голову? – спросила мама, разглядывая мои мокрые волосы.
– Каждые два дня.
Мама поджала губы, и я вспомнила про ее экономию водных ресурсов.
– А я раз в неделю, – сказала она с важным видом.
Мне захотелось ответить: «Неудивительно, ведь у тебя три волосины», но я не стала.
