Под сенью чайного листа [litres] полностью

На следующее утро меня будит крик: «Проснитесь! Пойдем!» Мы пробираемся через густые безлюдные джунгли, пахнущие гнилью, пропитанные влагой, и, преодолев необозначенную границу, попадаем в первую мьянманскую деревню на нашем пути. Саньпа уходит пополнить припасы. Я стою на тропинке посреди деревни и смотрю в пустоту, думая о своей малышке и ее «новых родителях в Америке», когда женский голос произносит мое имя. «Лиянь». Я пытаюсь сфокусировать взгляд. И вижу женщину в грязных лохмотьях. Ее лицо худое и изможденное. Это Дэцзя. Прошло уже восемь лет с тех пор, как ее и Цыдо выгнали из нашей деревни за то, что у них появились человеческие отбросы.

– Ты настоящая? – спрашиваю я. – Это ты?

– Мне не следовало тебя окликать. – Она опускает глаза, униженная тем, что я вижу ее в таких ужасных обстоятельствах. – Забудь, что меня видела!

– Забыть? – Я вздрагиваю. – Судьба – моя мама назвала бы это совпадением – свела нас вместе, потому что только ты можешь понять, что я сейчас чувствую. – Я бросаю взгляд на тропинку, разделяющую эту отвратительно бедную деревню. – Где Цыдо?

Она берет меня за руку, сжимая ее сильнее, чем нужно, и тянет за собой вправо, мимо хижины с облезлыми курами, в джунгли, где безжалостная зелень мгновенно поглощает нас. Густой полог из ветвей закрывает небо. Громко жужжат комары, пронзительно кричат тропические птицы. Мы добираемся до навеса из бамбука и соломы. Перед ним вырыта яма для костра. Повсюду разбросан мусор. Какая-то одежда болтается на низких ветках. Человек, живущий здесь, не уважает ни природу, ни себя, и этот человек – Дэцзя. Мы садимся на корточки. Сколько времени пройдет, прежде чем Саньпа задастся вопросом, куда я пропала?

– Цыдо разве не вернулся в деревню? – Ее глаза блестят от тревожного сочетания отчаяния и преданности. Когда я отвечаю, что мы его не видели, она долго молчит, а потом говорит: – Я надеялась, что он ушел домой.

– Что случилось?

– С чего начать? Когда мои обезьянки родились, – я морщусь от эвфемизма, которым Дэцзя называет человеческие отбросы, – нас все презирали. Ты же помнишь, Цыдо не разрешалось носить тюрбан, а мне – головной убор. Он остался без арбалета, а у меня из груди текло молоко. Людям нетрудно было догадаться, что нас изгнали за то, что родились человеческие отбросы. Мы продолжали идти, пока не добрались до Таиланда.

– Саньпа говорит, там хорошо.

– Ты здесь с ним? – удивленно спрашивает она. Конечно, помнит случай с украденной лепешкой. – Но как…

– Закончи свою историю, и я расскажу тебе свою.

Она вздыхает.

– Жизнь для акха в Таиланде ужасна.

– Но Саньпа говорит…

– Мы вернулись в Мьянму, попытались найти деревню, где нас могли бы принять. Потом построили это укрытие. Рядом две деревни, эта и следующая. Здесь живут исключительно акха, и я начала торговать с ними. Меняла сумки и платки с вышивкой – у меня это всегда хорошо получалось – на яйца. В конце концов я смогла купить Цыдо арбалет. Похуже старого, но муж всегда был отменным охотником, и мы больше не ложились спать голодными.

Вдалеке Саньпа кричит: «Жена! Жена!» Я не отвечаю. Надеюсь в глубине души, что он придет за мной. А еще мне нужен совет Дэцзя.

– Традиция требовала, чтобы мы ни с кем не разговаривали в течение двенадцати месяцев, – продолжает она монотонным тоном, – поэтому мы жестикулировали и мычали, чтобы нас поняли. Однажды утром я проснулась, а Цыдо нет. Это случилось семь лет назад…

Мне полагается попытаться утешить ее, но я плачу над жестокостью судьбы.

– У меня тоже родился человеческий отброс. Я не стала проводить обряд. Отвезла дочь в Мэнхай. Теперь мы Саньпа женаты, но ее увезли. В Америку.

Дэцзя проводит тыльной стороной ладони по губам. Откуда мне знать, какая часть истории потрясла ее больше всего? То, что девочка, которую она когда-то знала, родила ребенка без брака? Что не избавила мир от своего человеческого отброса? Отдала ее?

– Жена! Жена!

Я не обращаю внимания на настойчивые крики Саньпа. Я замужем менее одного полного цикла, а уже проявляю непослушание.

Теперь настала моя очередь схватить Дэцзя за руку. Она не вырывается, но ее мышцы напрягаются под моими пальцами. Я и так слишком много пережила. Оставь меня в покое.

– Что мне делать? – спрашиваю я. – Как мне жить дальше?

В ее смехе сквозит усталость и отчаяние.

– Просто жить, – говорит она. – У тебя нет выбора. Хотим мы этого или нет, жизнь продолжается. Солнце взойдет, несмотря на наши страдания. – Она делает паузу. Ее глаза оценивают скудость окружающей обстановки. – Наверное, это лучше, чем ничего. Наверное, это все, чего мы заслуживаем. Ни один нима не сможет найти для нас лекарство. Ни один рума не станет готовить зелье. Но разве это не лучше, чем вовсе не жить? Разве это не лучше, чем слышать, как дерево, олицетворяющее меня в мире духов, рушится на землю?