Сколько же их еще бродит вокруг церквей и монастырей, живут они за счет легковерия, наивности и доброты простых и отзывчивых людей. Живут паразитами, не зная ни забот, ни обязанностей. Они — спасаются! От какого же греха, как не от труда, который стал им в тягость?
Горькие мои размышления прервал Андрюша. Он вошел в сторожку, держа в руках небольшую матерчатую сумку, задернутую тесемкой.
— Сумочку эту повесил странник вчера на верею вместе с телогрейкой, — сообщил старик. — Уходя, телогрею надел, а сумку, видать, второпях оставил. А в ней бумаги…
Я выложил из котомки содержимое: четыре ученические тетрадки, сложенные вчетверо. Две из них чистые, одна полностью и вторая наполовину исписаны именами, поставленными столбиком: по одному имени в строчку. Через неопределенные промежутки столбик был отчеркнут жирной чертой. Сбоку стояла пометка: имя, фамилия и отчество и рядом сумма каких-то средств. Против первого столбика стояла надпись: Варвара Осиповна Мальцева — 8 рублей.
— Мальцева? — переспросил Андрюша. — Это из нашего села: крайний дом направо…
И следующие имена принадлежали жительницам нашей деревни, — их всех Андрюша знал наперечет. Мне стало ясно, что Григорий записывал в эту тетрадку имена умерших родственников для поминовения в монастыре, куда держал путь. Отметку о суммах, дарованных на свечи и пожертвования, он делал для солидности, чтобы прежде времени кто-нибудь его не разоблачил в жульничестве.
Чувствовалось, что на поборах с верующих Григорий руку давненько набил: менее недели пробыл в селе, а собрал, судя по записям, 212 рублей пожертвований, кроме милостыни, подаваемой в церкви.
Сколько же он еще сел пройдет, во скольких заночует, этот странник? Сколько тетрадочек изведет и скольких еще верующих одурачит?
Кроме тетрадей, которые не успел уничтожить Григорий, в сумке оказалась сложенная и изрядно потертая газета, два очиненных карандаша и пустая коробка из-под спичек, в которую была вложена бережно свернутая почтовая квитанция на отправленные в г. Сталино Мирошникову триста двадцать пять рублей, за что взыскан сбор по переводу 6 руб. 50 копеек. На обороте штемпель и число 12 апреля.
Мирошникову, а не Мирошниковой. Стало быть, перевод он отправлял мужчине. Отцу или брату? Какова фамилия самого Григория? Все это было не ясно.
Кое-что прояснилось только тогда, когда я развернул старую газету, из которой были вырваны отдельные клочки, словно бы на раскур. На последней странице мое внимание привлекла заметка «Из зала суда». В ней рассказывалось, что по делу о разбазаривании продуктов в подсобном хозяйстве привлекались Мирошников, Четвериков, Слюдянкина и завхоз подсобного хозяйства Григорий Соколов, занимавшиеся хищением овощей и продажей их на рынках шахтерских поселков и городов. Арестованы по делу Четвериков и Слюдянкина. Двум преступникам удалось скрыться. Ведутся розыски.
Вот, значит, какова у странника святость! А ему-то верили, его «подвижничеству» поклонялись!
Утро выдалось ясное, теплое. Земля, словно прихорошилась к празднику. На площади перед правлением колхоза, где выстроились ряды машин, шум и суета. Всем колхозом отправлялись селяне в город на демонстрацию.
Я стою на крыльце и вижу радостно возбужденные лица молодежи, пожилых колхозников, непривычно чувствующих себя в новых добротных пиджаках, и женщин, в ярких косынках и шелковых платьях, цветущих маковым цветом. Среди демонстрантов много старушек, из тех, кто совсем недавно умиленно христосовался на паперти, исполняя пасхальный, с детства заученный обряд.
На первомайский праздник эти старушки шли с большей окрыленностью, чем в церковь. И было у всех какое-то неведомое мне чувство гордости, уважения к себе.
Над машинами зареяли красные полотнища, заалели плакаты, замелькали букеты цветов и гирлянды, зазвучала задорная песня. Все это пришло в движение, устремилось вперед и исчезло за поворотом дороги. Площадь опустела, а я долго стоял на крыльце и думал о себе.
Как непохожа моя жизнь на ту, которой жили прихожане. С виду и по характеру разные, они частенько вели одни и те же разговоры: о своем колхозе, его росте и процветании.
Как-то подслушал я разговор о молебне, о ниспослании на колхозное поле дождя, — старушки боялись за урожай, который по обязательству должен быть особенно высоким. Видимо, кто-то расстроил эту затею, но богомолки собирались сделать это всерьез.
Меня всегда поражала эта всеобщая дружественность, коллективизм, стремление к общему благу. А что окружало меня?
Вчера ко мне ворвалась разъяренная Ольга Ивановна. Не поздоровавшись, она приступила к допросу.
— Вы зачем отдали гусыне стирать белье?
— Какой гусыне? — Я и забыл, что поручил Антонине Федоровне привести в порядок мою одежду.
— Да этой, Тоньке, — не скрывая раздражения, бросила Ольга Ивановна.
Я старался казаться веселым и добродушным, хотя меня начинал злить ее тон.
— Почему же «гусыне»?
— Потому, что гусыня. Ее испокон веков так зовут.