По ночам в окно стали стучаться забулдыги и горькие пьяницы, упрашивали дать им пол-литра, за что соглашались платить, сколько потребую, и еще обещали поднести сто граммов, по уговору. Я просил их уйти, но просьбы не действовали. Пьяницы без конца твердили, что им доподлинно известно, будто я гоню самогон, и требовали, чтобы я перестал куражиться. Горланили они под окном почти до утра, а когда уходили, я все равно не мог уснуть от нервного расстройства.
Бывало и так, что по утрам я находил у крыльца битую посуду из-под водки, засаленные карты, изорванное женское платье или белье, подброшенное чьими-то грязными руками.
Ко мне перестали обращаться верующие по каким-либо требам. По наущению Ольги Ивановны, монахини перехватывали верующих на улице и под строгим секретом, сообщали, что батюшка продался антихристу, и нет у него настоящей благодати, и службу он служит не так, и крестит не по правилам.
Хотел было я снова попроситься к отцу Федору хоть на время и без всякой оплаты, лишь бы доброе имя свое восстановить, и уж совсем собрался написать письмо, как вдруг получил от него послание вместе с вложенной какой-то запиской.
Отец Федор писал:
«Любезный собрат мой!
Получив о вас нелестное известие, весьма удивлен непотребным вашим поведением. Матушка моя, Варвара Савельевна, даже расхворалась оттого, что, не ведая истины, принимала вас в доме нашем, как родного. А я так расстроился, не знаю, что вам и сказать. Как-то отнесется ко всему этому владыка?
Кто эта женщина?
Советую, оглянитесь, коли заблудились!
Остаюсь
В записке, нацарапанной малограмотным человеком, было сказано:
«Дорогой батюшка, отец Федор, наставник и отец наш! Когда пришла я от церкви в прошлую субботу, то вся горела и не знала, куда подеться от стыда. А потом решила вам рассказать про нашего батюшку Константина. Ведь он меня всю общипал, так что тела синяками изойшла.
А вас прошу: повидайте его и скажите «как тебе не стыдно, ты же батюшка, а не кобель старый».
И еще скажите, что таких батюшек гнать надо.
Раба божия
Ольга Ивановна сказывала, чтобы молчала про то, а я не послушалась все равно ее…»
Отвечать отцу Федору я не стал. Что же писать, когда он «растерялся», а матушка «расхворалась»? Ясно: ни за что не протянет он руку помощи своему любезному собрату.
Чего же мне еще ждать?
Утром побывал у меня Корней Иванович, муж близкой приятельницы Ольги Ивановны.
Вошел он в сторожку, соблюдая всяческие предосторожности: выглянул в сенцы — нет ли кого, плотно прикрыл за собою дверь и подозрительно оглядел комнату. Только после этого, да и то шепотом позволил себе рассказать, что слышал вчера,
— Под вечер, этак, задремал на печке. Потом проснулся. Смотрю, моя старуха с Ольгой Ивановной шепчутся. Меня, видать, не заметили, я приник и прислушался.
Уж так озлилась на тебя, батюшка, Ольга Ивановна, что готова проглотить, как устрицу, живьем. Ты, говорит жене, предлагал владыке выгнать ее, а поставить колдуна Андрея Петровича. Но, говорит, — не выйдет. Скорее я его изживу. Десяти тысяч, сказала, не пожалею, а выгоню его, голодранца, дурака честного, на улицу. Поскитается он у меня!..
И еще сказала, что Андрюшу прогнала по умыслу. Будто сказала ему: «Ты только на время освободи сторожку, чтобы Аглая могла кое-каким делом заняться». Посулила за то принять его вскорости обратно и денег на дорогу дала. И все, что плетется нынче на вас, — аглаины штучки. До чего же зла на сплетню старая, ведьме такого не придумать, что она выдумывает.
Корней Иванович вздохнул. Похоже было, что он и вправду расположен ко мне, а Ольгу Ивановну ненавидел и боялся.
— Покорились бы вы, батюшка, — попросил он. — Ее не переборешь, стерву!
Уходя, попросил никому не сказывать, что говорил со мною. Выскользнул из сторожки и был таков.
Э, пусть себе говорят! Я одолею сплетню кротостью и спокойствием.
Собрав свою волю в кулак и далеко упрятав гордость, я решил пройти по селу, чтобы показать всем, как мало придаю значения кляузам.