Вдруг на дворе раздался женский крик, и любопытные, засуетившись, выскочили из-за столов поглядеть на зрелище. Вышел на улицу и я, чтобы незаметно оставить сборище. Взору моему представилась гадкая картина: дрались обе снохи, вырывая друг у друга грязнейшую, засаленную от времени подушку, взятую с кровати покойного. Как и следовало ожидать, старая наволочка не выдержала агрессивных действий молодух и, лопнув, обдала дерущихся слежалым, провонявшимся пером. Вместе с перьями посыпались на землю и пачки денег крупных купюр — невестки дрались из-за наследства.
Мне и раньше приходилось слышать сплетни на похоронах, видеть пьяные драки, затеваемые наследниками из-за дележа собственности, и все это было настолько привычным, что я не придавал тому особого значения.
И вот впервые оглядевшись, я заметил, что творят подобные гадости первейшие радетели церкви, рьяные поборники религиозной нравственности, закоренелые ханжи, воспитанные по всем правилам евангельской морали.
Воспользовавшись всеобщим интересом к драке и начавшимися пересудами, я выскользнул за ворота и, сопровождаемый пьяной песней, направился к себе в сторожку. Неподалеку от церкви меня поджидал Корней Иванович.
— Ну как? Обошлось? — спросил он взволнованно.
— Что обошлось?
— А вы не знаете? Это же Ольга Ивановна распорядилась вас на поминальный обед пригласить. А Аглая с помощницами собиралась облить вас грязью принародно. Рассчитывали разделаться с вами окончательно.
Вот, значит, на какую подлость пустилась ведьма в юбке, носящая ангельский чин! Поистине она способна на все! Против ее коварных замыслов и Вселенский собор бессилен.
Чувствую себя скверно. Забросил службу, ни с кем не встречаюсь, ничего не ем. Все думаю, думаю…
Как же все-таки быть?
Повиниться перед «бандиткой» и сказать: воля твоя, правь приходом самостоятельно, не буду вмешиваться ни во что. А где же обыкновенная честность, которой учат детей с детства? Но почему я должен быть соучастником воровства?
Кинуться в ноги владыке, просить перевода. Но по такому поводу я меняю уже не первое место. Где гарантия, что этот перевод будет последним?
Уйти совсем из храма, в мир, где не властна религия и ее законы, ее фальшивая мораль? Хорошо бы! Но что я могу делать? Чем буду полезен людям?
Чем глубже я исповедывал себя, тем яснее становилось, что не страх перед неизвестной судьбой мешал расстаться с привычным окружением церкви, а живущая, как осколочек в душе, надежда, упование на что-то.
В дни последних тягостных сомнений произошла у меня еще одна любопытная встреча, которая положила конец упованиям на бога.
Как-то вечером, придя с прогулки, я застал в храмовом палисаднике нежданного гостя. То был человек лет тридцати трех, в темных брюках и клетчатой рубашке ковбойке, с рукавами, закатанными выше локтя.
Поздоровавшись, молодой человек молча проследовал в сторожку и, оглядевшись, присел на стул, чинно сложив руки на коленях.
— Отец Константин, — начал он так, словно давным-давно был со мною знаком. — Меня прислали к вам те, кто исповедует близкий приход спасителя нашего…
— Ага, сектант, — подумал я. — Чего ему от меня надо?
Молодой человек говорил тихо, медленно, словно подбирая наилучшие слова. Черные блестящие глаза смотрели на меня в упор, но как-то рассеянно. Он представился проповедником общины адвентистов седьмого дня, и я с интересом прислушался к речи человека, равного мне по должности, но почти вдвое младшего по возрасту.
Узнав, как несправедливо травит меня Ольга Ивановна, и к тому же испытываю материальные затруднения, этот христианин принялся весьма откровенно вербовать меня в секту.
— Я и сам родился в семье православного священника. Закончил десять классов в Ростове и дважды пытался поступить в институт. Но господь удержал от неверного шага: оба раза я провалился на экзаменах. Видимо, была на меня ниспослана кара за то, что я одновременно верил церкви и марксизму.
Потом спаситель снова ниспослал мне испытание: работая на валяльной фабрике, я заболел туберкулезом. В минуту крайнего отчаяния ко мне пришли носители истинной веры — братья и сестры нашей общины. Они помогли мне средствами, и я прочно встал на ноги. Они же помогли мне приобщиться святого духа, после чего я отдал себя служению богу…
— Бесплатно?
— Не кощунствуйте, брат Константин.
Молодой проповедник, как я заметил, непрочь был передо мною порисоваться, показать свое превосходство в благости. В то же время восхищение своей верой у него органически связывалось с деловым расчетом и чистоганом. Предложил мне в порядке безвозмездной помощи солидную сумму.
— У нас хорошо, — сказал он. — Мы будем заботиться о вас до той поры, пока не призовет вас к себе господь.
— Что же, — сказал я, раздумывая, — у православной церкви не так уж много разногласий с ересью: мы исповедуем один и тот же евангельский текст, не так-ли?
Заметив мое раздумье, проповедник осмелел и решил говорить начистоту.