– Я ничего не делаю не подумавши, – произносит старуха. – В конце года принято обмениваться подношениями. Одна знакомая семья обычно приносит мне в подарок пять пучков полевого лопушника или же три, если он мясистый. Нужно чем-то их отдарить, вот я и решила отдать им одного лангуста. Таким образом, за лопушник стоимостью в один моммэ я уплачу всего четыре медяка. На ваше счастье, пока еще от них никто не приходил. Мы, конечно, родня, но счеты между нами должны вестись исправно. Если вам нужен лангуст, берите, но за это вы должны принести мне пять пучков лопушника. Ни на что другое я его обменивать не стану. Поймите, я говорю все это не из жадности, а чтобы поучить вас уму-разуму. В любой праздник, получив от кого-либо подарок, следует хорошенько прикинуть, сколько денег на него потрачено, и в ответ преподнести что-то с виду равноценное, но на самом деле более дешевое. Каждый год, получая в подарок от священника из Исэ бумажный амулет, связку кацуобуси[223], коробочку белил, календарь и пять пучков отборных зеленых водорослей, я подсчитываю их общую стоимость и, если набирается на два моммэ и восемь бу, жертвую храму три моммэ. Таким образом, я переплачиваю два бу, но ведь богиня храма Дайдзингу[224] не должна оставаться внакладе. Так я поступаю уже три десятка лет. Однако с тех пор, как я передала хозяйство вам, вы жертвуете храму целую серебряную монету. Сколь ни велико ваше благочестие, все равно это неразумно. Сама богиня вряд ли одобряет такое расточительство. Не случайно в храмах Исэ для пожертвований предназначаются особые монеты под названием «голубиный глаз»[225]. Один кан этих монет обходится всего в шестьсот монов. Так что сами боги заботятся о том, чтобы, посещая храмы, люди не шли на излишние траты.
Да, деньги правят миром! Из всех богов, почитаемых в ста двадцати храмах Исэ, больше всего пожертвований достается Эбису[226] и Дайкоку[227]. «Та-га – бог долголетия; Сумиёси – покровитель мореплавателей; Идзумо – соединитель судеб; Кагами-но мия заботится о красоте девичьего лица; Санно помыкает двадцатью одним младшим богом; Инари-доно защищает от разорения, он не позволит вашему состоянию выскользнуть из рук, подобно лисьему хвосту»[228], – так чирикают «храмовые воробушки»[229], зазывая паломников.
Всем этим богам люди приносят щедрые пожертвования, ведь каждый жаждет их покровительства. Прочие их собратья преданы забвению. По нынешним временам даже богам не так-то просто разжиться деньгами. Что же говорить о простых смертных?
Поздравительных амулетов, с которыми священники храмов Исэ каждый год обходят верующих, требуется несчетное множество, и за определенную мзду их пишет каллиграф. За одну штуку он получает по медяку и трудится весь год, а поскольку занятие это требует изрядной затраты душевных сил, больше двухсот медяков в день ему никак не заработать. Поздравление гласит: «Да снизойдет вечное спокойствие и процветание на народ, хранимый богами!»
И да поможет ему сие заработать на пропитание!
Жил на свете один человек. Бережлив был до скупости. Тринадцатого числа последнего месяца года, в канун праздника, у него в доме затевали уборку. К этому дню люди покупают бамбук, чтобы его листьями сметать сажу со стен. Но скупец, не желая пускаться в лишние траты, отправлялся в семейный храм и там выпрашивал себе в подарок двенадцать стеблей бамбука – по количеству месяцев в году. После уборки он использовал их для починки крыши, а из веток связывал метелки, ничто у него зря не пропадало.
В прошлом году тринадцатого числа он был занят и вопреки обыкновению отложил уборку на последний день месяца. А когда стал разводить огонь под ванной, что делал только раз в году, в ход пошел всякий мусор, начиная с оберток от рисовых колобков, которыми лакомятся в пятый день пятой луны, и кончая листьями лотоса, сохранившимися с праздника поминовения умерших[230]. Скупец никогда ничего не выбрасывал, каждую мелочь подбирал, приговаривая: «В огне, что ни сунь, сгорит, вода все равно закипит». Уж кто-кто, а он умел во всем соблюсти свою выгоду и строил из себя великого умника.
Во флигеле позади дома жила старуха. Была она родной матерью скупца, а потому скаредности ее уж и вовсе не было предела. Когда во дворе растопили ванну, она бросила в огонь деревянную сандалию и принялась вспоминать былые времена:
– Восемнадцати лет от роду вошла я невесткой в этот дом. Сандалии лежали у меня тогда в сундуке с приданым. С тех пор я и в дождь, и в снег их носила. Пятьдесят три года минуло, а они всё были как новенькие, только подошвы малость пообтесались. Думала я, мне их на весь мой век хватит, да вот беда: одну сандалию утащил проклятый бродячий пес, а от второй, оставшейся, теперь мало проку. Как ни жаль, приходится ее сжечь. – Долго сетовала старуха, а потом еще пуще опечалилась и заплакала. – Жизнь наша мимолетна, как сон. Завтра тому ровно год исполнится. Ох, горе горькое!
Ее причитания услышал сидевший в ванне сосед-лекарь.
