Спустя какое-то время супруги решили пожить врозь, чтобы хоть как-то поправить свои дела. Муж уехал в городок Сираиси в провинции Муцу и нанялся подмастерьем к одному из тамошних изготовителей бумажных кимоно, а жена подалась в местечко Хирадоносима в провинции Хидзэн, мастерила веера и тем кормилась. Так они и разъехались в разные стороны, а все из-за того, что жена была невоздержанна на язык. Вообще, в чем женщинам надлежит проявлять особую осмотрительность, так это в словах.
Мужа предстоящая разлука сильно опечалила.
– Ну что ж, прощай пока, – сказал он жене, утирая рукавом слезы. – Когда-нибудь мы съедемся и снова заживем вместе.
Но женщина рассудила иначе:
– К чему связывать себя обещанием, если теперь нас будут разделять сотни верст? Выпиши-ка мне лучше разводную бумагу.
Между супругами вновь разыгралась ссора.
– Ах, так? – вскричал муж. – Нет чтобы потерпеть немного одной, так тебе сразу подавай другого мужа!
А жена в ответ:
– Только не прикидывайся, будто ты собираешься жить бобылем. Ух, проклятый, мало ему, что укокошил родную сестрицу и прибрал к рукам ее денежки!
Так, разругавшись насмерть, они и расстались. Верно говорится в пословице: «Расставшиеся супруги хуже чужаков».
Поистине страшно становится, когда подумаешь, чтó таят в себе людские сердца!
Неподалеку от храма Симмэй в Аватагути стояла бедная хижина, крытая бамбуком, и такая приземистая, что до края стрехи можно было рукой достать. Жили в ней муж и жена. Было им уже по шестьдесят лет, а детьми они так и не обзавелись. Одинокой была их старость.
Старуха добывала на жизнь мужским ремеслом – плела из соломы короткие сапожки и подвешивала их к бамбуковой решетке за окном. Погонщики лошадей, державшие путь из столицы в Оцу, раскупали их, и это служило подспорьем в утлом хозяйстве супругов. Что же до старика, то он каждый день ходил в Киото торговать солью вразнос. Так они и жили. День пройдет – и ладно, а о завтрашнем дне они не задумывались.
Воротившись домой, старик подкладывал в очаг мелких веточек, и они с женой ели сладкий картофель, запивая его зеленым чаем. Иных радостей они не ведали, но при этом не завидовали тем, кто живет в пышности и богатстве.
Время бежало для них незаметно, точно во сне. Под Новый год они не готовили рисовых лепешек, в праздник Бон не лакомились соленой макрелью, а перед праздником девятого месяца[313] не покупали ни каштанов, ни сакэ с лепестками хризантемы. Поскольку в течение года они ничего не брали в долг, им не было нужды расплачиваться с кредиторами и заимодавцами, и, хотя со стороны жизнь их казалась унылой и тяжкой, на самом деле жили они легко и беспечально.
И вот наступило восьмое число девятого месяца, канун праздника, когда принято платить по счетам. В этот день даже стук подошв на улицах совершенно особый. Столичные дамы и те, накинув на голову покрывало кацуги модной раскраски, бегут со всех ног, не заботясь о том, как выглядят со стороны.
Невзирая на суету, известный в столице торговец тканями, поставщик высочайшего двора, празднует окончание строительства своего нового дома[314], возведенного в середине улицы Накадатиури в верхней части Киото. Громадный домина, он тянется вширь на пятнадцать, а то и на шестнадцать кэнов.
Вокруг дома натянуты широкие занавеси, поставлены золоченые ширмы, настелены ковры. На земляной пол в лавке ставят все новые и новые подношения: бочонки сакэ и ящики с рыбой. Делать отметки об этих дарах в книге нет времени – приказчик только успевает их принимать.
На кухне хлопочут слуги, готовя праздничное угощение. Все женщины в доме нарядно одеты. Но вот уже и гости пожаловали. По кругу пошел поднос «остров счастья», уставленный закусками. Певцы, танцоры и лицедеи исполняют свои номера. Захмелевшие гости хохочут и галдят без умолку. Старший плотник в каригину[315] и шапке эбоси берет в руку гохэй, поднимается на крышу и возлагает на установленную там божницу лук и стрелы для защиты от демонов. Затем с помощью других плотников укрепляет коньковый брус, ритмично ударяя по нему молотком. Вслед за этим танцоры исполняют «Мандзайраку»[316], звучат многократные поздравления, и на улицу летят рисовые лепешки[317], которых по этому случаю заготовлено пятьсот восемьдесят штук. Подбирать эти лепешки кидается столько народу, что широкая улица в один миг становится тесной.
Пришедшие поглазеть на празднество думали про себя: «Вот это богач! Ишь какой домище себе отгрохал! Я бы и сам от такого не отказался и оставил бы его в наследство потомкам!» Те же, кто не мечтал о богатстве, спокойно проходили мимо, лишь мельком взглянув на дом. Но таковых было мало. В большинстве своем зеваки прикидывали, какими суммами исчисляется имущество хозяина, обращая сугубое внимание на размеры кладовых. Неразумная алчность, да и только!
