С этими словами он достал четки с мелкими бусинками, распустил их и принялся одну за другой нанизывать на торчащий обрывок нити. Потом связал концы нити между собой и стал легонько двигать ее вверх и вниз. Не успели домочадцы и глазом моргнуть, как крючок был уже снаружи. Все пришли в восторг от этой замечательной придумки.
Среди очевидцев находился человек, который всякий разговор норовил перевести на себя.
– Позвольте и мне испросить вашего совета, – обратился он к чудодею. – В последнее время дела мои идут шиворот-навыворот. За что ни возьмусь – одни убытки. Проведав об этом, никто из торговцев не желает ничего отпускать мне в долг, так что положение мое хуже некуда. День окончательной расплаты по счетам уже не за горами, а мне, как ни прикидывай, недостает целых двадцати каммэ, а то и больше. Подскажите, что делать.
– Нет ли у вас богатых родственников? Скажем, зажиточного тестя? Или, на худой конец, брата-монаха? У монахов часто водятся деньги.
– Нет, – ответил тот.
– Очень сожалею, но в таком случае ничем помочь вам не смогу, – сказал советчик и пошел прочь.
Один мудрый человек, поднаторевший в житейских делах, говаривал так: «Всякому, у кого водятся деньги, надобно постоянно быть начеку, ибо воров среди бела дня в нашем мире не меньше, чем мышей темной ночью».
Но если, следуя этому совету, остерегаться всего без разбору, побоишься, пожалуй, разжечь в доме очаг, а уж о том, чтобы сесть на корабль, плавающий по открытому морю, и говорить не приходится. Между тем судьбы людские вершатся на небесах, и если кто-то погибает от молнии, значит, так ему было на роду написано.
Тем не менее люди стараются по возможности избегать опасностей и, как правило, всё же доживают до старости и умирают в своей постели. В замках князей и дворцах придворных вельмож имеются особые покои – на случай землетрясения или грозы. Крышу трехэтажного строения выкладывают медной черепицей, потолки затягивают плотной тканью, к стенам со всех четырех сторон подвешивают веточки мальвы, как на празднике Камо[322], плотные занавеси пропитывают особыми китайскими благовониями, защищающими от молний. Как только сверкнет молния, госпожа удаляется в это помещение, вокруг нее располагаются фрейлины и принимаются читать «Сутру бодхисаттвы Каннон»[323]. Все это помогает им уберечься от грозы.
Однако избежать смерти не в силах даже высокородные господа, восседающие на парчовых подушках. В положенный срок, хотят они того или нет, за ними приплывает ладья, перевозящая души умерших на тот берег. Вот и выходит, что человек не властен над смертью и никакие предосторожности тут не помогут. Но люди почему-то забывают об этом, предпочитая думать об удовольствиях.
В особенности это относится к придворным дамам. Все они происходят из знатных семейств и с младых лет, не ведая жизненных тягот, обучаются изящным манерам. С утра до вечера они услаждают себя игрой на кото и сложением стихов, любуются цветами вишни на заре и снегом в вечерних сумерках, восхищаются луной и алыми листьями осенних кленов. Все их помыслы устремлены к любви. Предаваясь любовным утехам и возлияниям, они пекутся лишь о нарядах. Их жизнь протекает в мире грез, вдали от будничных треволнений. «Не зачерпнешь воды из ручья, не узнаешь ее вкуса», – гласит пословица. Придворные дамы общаются исключительно с благородными особами и не сталкиваются с людьми низкого звания, а потому не имеют понятия о трудностях и лишениях обыкновенной жизни. Им в голову не придет перед выходом из дома навернуть на ноги обмотки, чтобы подол кимоно не так скоро изнашивался.
В доме одного высокородного вельможи служила фрейлина по прозванию Угуису – «Соловей». Однажды, в двадцать четвертый день первой луны, когда зацвели сливовые деревья, госпожа отправила ее вместо себя в храм Китано[324] для участия в тамошнем празднике.
На обратном пути Угуису глядела в окошко паланкина, с любопытством наблюдая незнакомую ей жизнь. Вблизи квартала Нисидзин[325] сопровождавший ее челядинец вдруг спохватился, что, заплатив за представление кагура, забыл принести полагающиеся храму пожертвования. «Подождите, пожалуйста, я скоро вернусь», – сказал он и поспешил обратно в храм.
Угуису приказала поставить паланкин у ворот какого-то дома, из которого доносился стук ткацкого станка. Было слышно, как в кухне служанка что-то проворно толчет в ступке. Хозяйка, еще молодая женщина, расположившись на галерее, перебирала своими красивыми руками свежую зелень. Должно быть, она намеревалась приготовить дзони из остатков «зеркальных» моти[326] и попотчевать мужа. Муж с довольным видом растянулся возле нее, положив голову на порожек, как на изголовье.
