Умоляю Вас, сжальтесь над бедным сиротою и исполните мою просьбу.
Засим кланяюсь Вам.
Известная пословица гласит: «Если дует ветер, то и за тысячу верст от него не укрыться». Как прежде, живя в Осаке, я дрожал на ветру, дующем с взморья, так и теперь, поселившись в горах Ёсино, мерзну от ветра, который свободно гуляет не только в сосновых ветвях, но и в полах моего бумажного платья. А согреться нечем – одинокому отшельнику трудно надолго запастись дровами. Где уж тут любоваться сверканьем выпавшего на землю белого снега[341], как сказано в одном старинном стихотворении! Теперь-то я сожалею, что не внял Вашим увещаниям и сгоряча принял монашеский постриг, возмечтав о загробном блаженстве.
Одно дело видеть Ёсино, когда там зацветает сакура, и совсем другое – жить здесь круглый год. Хоть и считается, что все в нашем мире изменчиво, как воды реки Асука[342], я ни в чем не вижу перемен: время здесь тянется медленно, и не проходит дня, чтобы я не сетовал на свою судьбу.
Впрочем, я здесь не один такой. Хижины отшельников, некогда крепкие и надежные, теперь обветшали и пришли в запустение. Их обитатели – точно волки в овечьих шкурах: с виду монахи, а помыслы у них самые низкие. Многие уже разбрелись кто куда, поселились в столице либо в деревнях у родственников и не вспоминают о своей жизни в скиту. Изваяния святых и будд остались в небрежении и одиночестве, словно сторожа в пустом доме. В праздник Хиган[343] и во время десятинощных служб перед ними некому поставить цветы и возжечь благовония, даже звуков гонга они никогда не слышат. Должно быть, несладко им прозябать на этой горе!
Конечно, среди всей непутевой братии изредка попадаются люди, всерьез посвятившие себя служению Будде. Они способны часами предаваться молитвенному созерцанию и не ленятся изо дня в день совершать предписанные обряды. Но в большинстве своем здешние обитатели таковы, что от них за версту несет скоромным. Они подались в монахи лишь потому, что запутались в мирских делах и у них не оставалось иного выбора. Дни свои они проводят в праздности и суесловии. А то, бывает, соберутся вчетвером или впятером и давай резаться в карты[344]. Даже в посты они тайком объедаются форелью, что идет на нерест, и пьянствуют, а потом бранятся между собой или – еще того хуже – напяливают на свои бритые головы парики и подражают лицедеям. Слова о Будде и Пути для них звук пустой, а что скажут люди – их не заботит нисколько.
В последнее время мода на монашество распространилась и среди женщин. Не поладит иная из них со свекром и свекровью, или мужа своего возненавидит, или прелюбодеяние совершит – и, чтобы оградить себя от неприятностей, сразу принимает постриг. Много таких новоиспеченных монахинь прибегает сюда из столицы. Хоть и облачены они в рясы, красота их видна все равно, и они знай себе охорашиваются. Порой самые благочестивые монахи теряют из-за них голову и сворачивают со стези добродетели. А бывает и наоборот: какая-нибудь молоденькая черница с усердием, достойным похвалы, целодневно возносит молитвы, но за ней начинает волочиться какой-нибудь беспутный монах, и, во мгновение ока поддавшись соблазну, она покидает обитель и возвращается к жизни в миру. Таким примерам несть числа. Живя среди этого сброда, я остаюсь верен своему призванию, а если иной раз душа моя и оскверняется грехом и взор обращается к непотребному, то происходит это лишь потому, что покамест я еще не достиг истинной святости.
Причины, по которым я удалился от мира, Вам хорошо известны. После того как смерть-разлучница отняла у меня любимую жену и детишек, я, чтобы забыться, пустился в разгул с куртизанками и актерами, но вскоре почувствовал отвращение к суетному миру и понял, что всё в нем – тлен и непостоянство.
Скажу без ложной скромности: с тех пор я ни разу не свернул с праведной стези. Уверившись в том, что земная юдоль – лишь временное пристанище человека, я пришел к мысли, что, даже если кому-то суждено прожить сто лет, сиречь свыше тридцати шести тысяч дней, век его столь же быстротечен, как век бабочки, которая живет всего одну весну. Уподобив жизнь человеческую мимолетному сну, я полностью отрешился от мирской суеты.
И все же летом меня донимают комары, а в зимние ночи до костей пробирает ледяной ветер. Одним кипятком тут не согреешься, так что поневоле приходится нарушать запрет и перед сном выпивать понемногу сакэ. В остальном же я строго блюду пост, и теперь от одного запаха рыбного или мясного меня начинает мутить.
