– Что вы, я никогда не опущусь до такого! Да и незачем!
– Сами пишите.
– Я бы и рад, да сам, к сожалению, не могу, представьте себе, я пугаюсь собственного почерка, – он вытянул перед Надиным лицом трясущуюся кисть. – Просто поймите, тут были свои правила, репертуар, рассадка в зале, слоганы, теперь же всё будет по-другому. Смена власти – всегда волнительный момент. – Суфлёр аккуратно положил связку длинных ржавых ключей на столик.
– Я никогда не подпишу это.
– Поздно. Вы сопротивляетесь, но помните, девочка моя, вы всегда и везде будете не на своём месте, и в этом мы схожи, – произнеся это, он согнулся на трясущихся ногах и поднял бумаги, это стоило ему огромных усилий. – Единственное, что может нас порадовать, – тоска по упущенным возможностям, тлеющим теням тех себя, кем мы никогда не станем, и тем тропкам, по которым нам не удастся ступить в силу сделанного выбора. Нас
Он продемонстрировал смазанную кляксу в соответствующей графе.
– Это не моя подпись! – законно возмутилась Надя.
– Во-первых, нам нет до этого дела. Какая бы там подпись ни была, хоть на заборе х, лишь бы только вашей рукой поставлена. Можете подать в суд, но я гарантирую, что дело затянется настолько, насколько нужно. Стоит ли тратить время столь безрассудно? Во-вторых, это именно ваша роспись. Если не забуду, то вышлю вам копию договора. В договоре зафиксированы ваши права и обязанности, у вас будет возможность внимательнее ознакомиться с ними. И конечно, налоги, да, не забывайте вовремя платить налоги.
Надя взглянула на ладонь: чёрная точка была смазана.
– А теперь я вынужден попрощаться. Дзынь-дзынь! Тут так и написано: «Колокольчик надоедливо зазвенел, и Суфлёр вышел».
Старик вышел, звонко щёлкая тростью по шахматке пола.
Ключи лежали ровно на знаке, выцарапанном на столе. Свалившаяся разом на девушку информация требовала тщательного переваривания, но психика её рванула в пике, в связи с чем она вынуждена была схватить связку и незамедлительно побежать в таинственную кладовку с подписью «hrm». Нехорошее предчувствие, ой нехорошее. С первой же попытки Надя открыла первую дверь: темно, что это? Шагнула неуверенно, на противолежащей от дверного проёма стене различимы окна, сквозь которые в полумрак просачивались огни соседних многоэтажек, этот едва различимый скрип паркетной ёлочки, этот запах, чуть более уверенным движением она провела кистью по знакомой фактуре обоев, наткнулась на выключатель в том месте, где он и должен быть… в следующее мгновение девушка томительно потягивалась в привычном интерьере своей спальни. Полы её лёгкого шёлкового кимоно распахнулись.
И снова стою я напротив. Куда бы я ни шёл, я всё равно возвращаюсь сюда. Все пути мои, невзирая на годы и километры, ведут к этому перекрёстку. Я подчинён необходимости вспомнить что-то, чего никогда со мной не происходило, и не будет мне покоя, пока этого не случится.
…я смотрю с другой стороны, с улицы кафе просматривается полностью, создаётся особая мера глубины, рождённая бликами и отражениями проезжающих автомобилей. К чему это преувеличенно любезное выражение? Это же не Надино лицо, а маскарадная маска. Что она при этом чувствует? Ничего? Мимо проплывает дамочка с коляской и длиннющим мундштуком в зубах, оканчивающимся пульсирующим рыжеватым свечением удилища глубоководной рыбины.
Легко представить неловкость ситуации, если вдруг под тихий звон китайских колокольчиков в кафе завалится кто-нибудь из знакомых, вот и думай, сколько оставить на чай, чтобы, с одной стороны, не показаться скрягой, а с другой – не признать себя виновником случайности обстоятельств. Она делает вид, что ничего не замечает, возвращается за стойку, ей хочется побыть в одиночестве, ещё шажок в сторону кухни, откуда можно выйти через служебный, постоять с минутку, глядя, как на кеды капает с крыши, ногам становится сыро и холодно.
От Надиных жестов веет добром, добром и печалью, придающей добру острые грани, как огранка придаёт самородку ценную форму. Как бы вернуть всё на свои? На счёт три-четыре!.. должен – ничего не должен, но хочу, играет гармонь: «Бьётся в тесной печурке огонь…», искренность – последняя валюта, дальше – уж не человек, и мосты – совсем опустели, назад ничего не воротить, да и зачем? Позднь глубокая, попросить счёт, оставить деньги, уйти как ни в чём не бывало, ничего не говорить, не сметь даже помыслить, прикасаться…
