– Изначально мы поместили её в билингвальную (?) среду, согласно исследованиям м-ме-ме, бе-бе-бе, – папенька, будто не слыша сказанного маменькой, переводит тему. – Но у неё нет практически никакого прогресса. Катастрофа. Её словарный запас отказывается расти. Всё дело в том, что её мозг противится запоминать вторые и последующие названия одних и тех же предметов. Ей скорее интересны сами предметы, чем их имена. А ей уже семь, понимаете?
Ну и естественно, я тоже тут, слушаю это на мастер-классе по честности. Я существую манекеном, исключительно со стороны, молчу, не дышу, не моргаю. Затаилась.
– Весьма распространённая патология, – подтвердила психолог.
– А её произношение? Сущий кошмар!
– Вы слышите меня? Я не знаю, кто она! – кричит мамочка.
– Мы вас слышим.
– Она не создана для свободы, любви и мира!
Я не без недоумения наблюдала за тем, как у горе-родителей опускались руки. Я же – плацдарм безразличия. Ни завтраков, ни совместных вечеров, ни праздников. Затея вырастить меня полноценной личностью провалилась полностью. Сами виноваты, решили они, сходили ещё на какой-то тренинг и справились с виной за мою испорченную судьбу.
Уехали, бросили одну, оставили квартиру, одну в квартире, одну с квартирой, нам такое и не снилось, ты должна быть на седьмом небе от счастья, теперь уж как-нибудь сама. Ура! Так я научилась существовать без оглядки на родителей. Может, это и есть их настоящая заслуга: никогда не прислушиваться к мнению обиженных на мир?
Впадая в нигилистическую крайность, они не желали замечать, что своим примером вызывают у ребёнка лишь отторжение «их» идеалов, «их» света, «их» добра и справедливости.
– А что, разве не добро? Докажи!
– Отстань, па.
Всякая интенция моих родителей возводилась в степень общезначимой: выбор соевого сыра вырастал чуть ли не в полёт на Луну. Всё-то и всегда они пытались изобличить. Всё, кроме самих себя. Они тщательно скрывали под десятью слоями фальши то, что в них никогда и ничего не зарождалось самостоятельно (за исключением разве что меня). При любом столкновении с действительностью они тут же принимались искать опору в виде авторитетного мнения, все вкусы их были продиктованы средой, как и границы дозволенного. Все их гедонистические спазмы спровоцированы потребительским инстинктом трахаться, трахаться и ещё раз трахаться.
Не жизнь, а попытка пробудить в сознании причастность к мировым событиям, к важности, которой в пустой оболочке попросту не уместиться. Навязчивая, доведённая до исступления нужда исключить из своей парадигмы провинциальные черты с потрохами выдавала в них саму эту провинциальность. Большие амбиции, жадные до ажиотажа глазки и маленькие ручки, как у тираннозавров. И это я.
Шкура_сорокина: «я/мы надя».
гермиона_пейджер: «твои родители – мои кумиры».
утюг_влад: «слоняра».
Неужели эти сложенные из продуктов распада чужих лозунгов и ультиматумов фигурки доверили бы себе право быть пастухами человечества или хотя бы глашатаями совести? Я бы им не доверила не то что воспитание детей, даже выбор фильма на пятничный вечер.
Каждую пятницу, тринадцатое, я пересматриваю «Аризонскую мечту», мне кажется, это про нас.
Быть человеком мира – хорошо, быть гражданином мира – высшее благо. Твердится, скребётся, но что для этого скорее нужно: приобрести или потерять? Необходимо составить конкретную инструкцию!
1. Быть гражданином мира – значит иметь прописку в интернете и вместо снулой рамки три на четыре сыпать из пачки видами Эйфелевой башни, Тауэрского моста и Колизея?
2. Быть сознательным гражданином мира – значит поддерживать инициативы общепризнанных международных институтов, всегда и во всём ссылаться на
3. А может, быть человеком мира – значит следовать зову рекламы? Быть прозрачным и понятным? Полезным и ярким? Отставить всякую закостенелость!
4. Быть человеком мира – значит краснеть жестяной банкой из вторсырья, чьё содержимое утоляет жажду, стекая жирными каплями по сексуальности тела.
5. Быть уважаемым гражданином мира – значит громыхать эхом свободы? Следовать за универсальным флюгером добра и зла? Солидаризироваться-индивидуализироваться в ритм с легитимной справедливостью? Левой-правой, левой-правой! Никакой жалости! Всех, кто не с нами, – к стенке! Орудие к бою! Огонь! Пли!
Ничто из этого меня не характеризует как личность и не может считаться хотя бы малой долей моей антииндивидуальности, но и выпрыгнуть из этой ямы не получается, поэтому-то и больно за грудиной, всё существо зудит культёй: я безвозвратно оторвана от корней, как и всё вокруг, – сохну сорняком в борозде, неприкаянно блуждаю от одной пустышки к другой. А взамен мне, видимо, полагается свобода. Но что такое свобода? Небо без звёзд, море без рифов, лес без компаса? Что я такое? Констатирую наличие отсутствия в своей душе и поэтому каждую пятницу, тринадцатое, пересматриваю «Аризонскую мечту». И напеваю под нос:
In the Deathcar, we're alive.
In the Deathcar, we're alive.
